А затем пришло время дележки. Чаще всего клиенты оплачивали услуги Варвары мелкими серебряными кругляшами, по диаметру слегка уступающими даже десятикопеечной монете. Иногда платили половинками таких монет, а то и несколькими четвертушками. В некоторых случаях платили золотом (монета по размерам была точно такой же, что и серебряная) и тогда травница давала сдачу: горсть серебряных половинок вперемешку с четвертушками. По какой системе проводится взаиморасчет, сколько стоит золотая монета по эквиваленту серебра, являлось для Степана пока что тайной за семью печатями. Все монеты были выложены на стол, тщательно пересчитаны и поделены на три равных части. Степан, польщенный что его помощь оценена так высоко, отказываться от своей доли выручки не стал. Деньги — они деньги и есть. В любом мире. Функция их по определению всегда одна: наделять своего владельца относительной свободой, неким чувством уверенности в завтрашнем дне.
Сейчас монеты весело позвякивали у Степана в кармане, и лишь одна из них — золотая, все еще оставалась у него на ладони. Он внимательно рассматривал ее, вертел так и этак, тщетно силясь обнаружить на ней следы чеканки. Ни-че-го. Гладкая, с неровными краями, она была отполирована до блеска сотнями, а то и тысячами рук своих бывших владельцев и выглядела достаточно древней. Точно так же дело обстояло и со всеми прочими монетами. Куски металла, ничего более. Отсюда напрашивался вывод: по номиналу монеты из одноименного металла одинаковы. А что касается четвертушек и половинок — так это и вовсе элементарно. И думать нечего. Распили такую монету на четыре части — вот тебе и четыре четвертушки. Просто, как все гениальное. Знать бы еще где их потратить… А, впрочем, известное дело где. Все поселения сиртей устроены идентично, разница лишь в величине. Следовательно, наверняка где-то найдется центральная площадь, а какую-то часть ее всенепременно занимает небольшой, но бойкий базарчик. Плюс еще лавки ремесленников, мясные лавки. Выйти чтоли да посмотреть, что и как?
Сунул золотую монету в карман, знаками показал Улуше с Варварой, что мол ходики он отсюда сделает, причем прямо сейчас. Для надежности еще и повторил вслух:
— Ходики, ходики! — чтобы, значит, поняли его как полагается.
Улуша запротестовала было, руками даже замахала, но Варвара быстро поставила подругу на место. Нечего птенцу в гнезде сидеть, пора и на мир глянуть, раз уж потребность таковая имеется. Стал на костыли, рубаху расправил. Откинул полог шатра и крепко зажмурился. На дворе день-деньской, солнце палит немилосердно. И эта жара… В шатре она отчего-то чувствовалась меньше. С какой стати — непонятно. Из шкур шатер. Может, пропитывают их чем-то? Как знать. Когда глаза привыкли к свету, не спеша побрел по натоптанной тропке, что змеилась, обминая шатры да зловонные мусорные кучи, которых попадалось на его пути более чем достаточно. Отсюда сделал неизбежный вывод: поселение уже достаточно старое, а значит, наверняка, в скором времени племя вынуждено будет перекочевать на новое место. Туда, где пастбища нетронуты, а местность не загажена продуктами жизнедеятельности самого нечистоплотного из всех хищников — человека.
На неторопливо бредущего Степана обращали внимание все, без исключения. Смотрели кто хмуро, кто с любопытством. Впрочем, такая популярность была вполне ожидаема. Шутка ли? Чужак, настоящий. Из плоти и крови. Ходит по их земле со вполне безмятежным видом. Словно бы так и надо, словно так всегда было. Руки самых горячих тянулись к оружию и застывали, как будто парализованные, под его безразличным взглядом. Нельзя. Этого калечного демона нельзя убить невозбранно, ибо под защитой он самого Животворящего. Над ним распростерта Его незримая длань.
Всего этого Степан не знал. Не знал, но зато чувствовал каждым атомом своего тела, что, не будь он сейчас на костылях, не будь он калекой, и сиртей не остановило бы ничто. Расправа непременно последовала бы, не могла не последовать. Еще можно как-то выдержать присутствие чужака, не представляющего реальной угрозы, но когда твою землю попирают ноги здорового, вполне боеспособного врага, нет такой силы, которая в состоянии предотвратить твой праведный гнев. Так может, стоит возблагодарить судьбу за то, что она выкинула с ним такой финт? Нет, не дождется. При случае, он обязательно вспомнит ей это и судьба обязана будет расплатиться по счетам сполна. А счета немалые между прочим. Лицо Степана никоим образом не выдавало обуревавших его чувств. Наоборот: с каждым новым полным ненависти взглядом оно становилось все более и более отрешенным, холодным.
Рынок оказался совсем неподалеку. Как и ожидалось — на площади, как раз напротив шатра старейшин. Чего там только не было! Степан даже духом воспрял, а настроение, со скрипом сдвинувшись с нулевой отметки, подскочило по самое некуда. Добрую половину рынка занимали продукты. Начиная от мяса всех сортов, рыбы и заканчивая таким обилием экзотических фруктов и овощей, которых ему сроду не приходилось видеть ни в одном супермаркете.
Чья-то ладонь коснулась его плеча. Степан дернулся от неожиданности и повернулся назад с той резвостью, на которую был только способен в своем теперешнем положении. Улуша. Стоит, улыбается чуть виновато. В глазах ожидание: прогонит или нет? Он прекрасно понимал ее. Беспокоится сиртя, переживает за своего подопечного. Что ж, может оно и к лучшему. Поводырь ему сейчас ой как нужен. Да и веселее вместе, как бы то ни было. Сочащиеся неприкрытой ненавистью взгляды окружающих, как себя не настраивал, тем не менее с каждой минутой, проведенной вне стен гостеприимного шатра травницы, напрягали все больше и больше. Потому и улыбнулся в ответ, галантный полупоклон изобразил даже, и повел свою спутницу между рядами. Шел медленно, стараясь ничего не упустить. То и дело останавливался возле той или иной вещи, и тогда Улуша начинала весело щебетать, поясняя на своем певучем языке ее предназначение. Всерьез удивляло Степана обилие разнообразной пищи. Как же так? Фридрих Подольский, куратор его группы, утверждал в свое время весьма однозначно: в пищу сирти употребляют лишь мясо своих одомашненных клещей и больше ничего. Совсем ничего, поскольку мясо это содержит все необходимые для нормального функционирования их организмов питательные вещества. Что это, как не имперская пропаганда? И зачем?
Все посторонние мысли выветрились из головы Степана, когда он увидел высокую пирамиду, выложенную из самых, что ни на есть, настоящих яблок. Небольшие, с зеленой кожурой, выглядели они не то чтобы аппетитно, скорее просто сработал стереотип и желание купить за свои кровно заработанные что-либо, что хотя бы отчасти напоминало о доме. Торговала ими бойкая бабенка с засаленной русой косой, сплетенной так туго, что, казалось, вернуть волосам первоначальное, природное положение будет теперь не в состоянии ни один гребень. Выбрал с десяток яблок, знаками показал, что был бы не прочь упаковать свое приобретение в любую приемлемую тару и после небольшой заминки получил плетеную корзину. Заплатил парой четвертушек (этого оказалось вполне достаточно) и, донельзя довольный своей первой удачно провернутой в мире сиртей сделкой, гордо прошествовал дальше. Улуша, воочию увидев, что Степан чувствует себя в условиях рыночной экономики как рыба в воде, умчалась куда-то со встреченной ею только что подругой — косоглазой до безобразия, но довольно миловидной девчушкой лет этак двадцати — двадцати двух. Степан же, пройдя буквально несколько шагов, остановился у прилавка с местной бижутерией, причем остановка эта была скорее вынужденной, нежели необходимой. Корзина, с виду такая практичная, на поверку оказалась не ахти какой удобной тарой в его положении. Передвигаться на костылях, да еще при этом держа корзину за ребристую ручку толщиною в два пальца, ежеминутно рискуя вывалить на пол все ее содержимое при любом неловком движении — удовольствие далеко не из разряда приятных. Пакет или авоська в данном случае были бы гораздо более уместны. Вытер пот со лба, критическим взглядом окинул поделки, аккуратно разложенные на выцветшей потяганной тряпке неопределенной расцветки. Ожерелья из разноцветных камней, частично обработанных, частично просто подобранных по размеру. Все сделано крайне топорно, словно руками умственно отсталого либо ребенка. Ручные браслеты — деревянные, вскрытые каким-то подобием лака. С незатейливой резьбой, а то и вовсе гладкие. Повертел в руках одно из ожерелий, втайне надеясь, что может хотя бы камни на нем окажутся драгоценными. Ничего подобного. Таких вот гладких окатышей на берегу любой речки хоть пруд пруди. Галька — она галька и есть, и заставлять своих женщин носить на себе такое убожество, в его понимании, являлось самым, что ни на есть, настоящим преступлением.