После обеда привезли продовольствие. Началась погрузка, а я с механиком побрел в штаб, чтобы забрать у НЭМСа какие-то безумно важные бумаги, без которых, согласно последним посланиям Техупра, в море идти просто невозможно, и даже страшно. В итоге мы вернулись из штаба с ворохом огромных плакатов, которые на корабле и повесить-то негде было, хотя это и было строжайше приказано. А на корабле тем временем оба старпома под чутким и неустанным контролем командира безуспешно пытались создать нервный ажиотаж вокруг завтрашней проверки корабля уже штабом флотилии. Народ откровенно устал и на эти внешние раздражители реагировал вяло. Вечерний доклад прошел под прессингом командира, который сначала приказал объявить большую приборку для уничтожения следов погрузки мороженых продуктов, а после нее рабочий день до 21.00 для подготовки к завтрашней проверке флотилией, а затем и доклада командиров боевых частей. Одновременно с этим оказалось, что завтра же будет проведена функциональная проверка СУЗ и комплексная проверка ГЭУ. Меня это несколько напрягло, так как предварительно комплексная проверка планировалась на послезавтра, а ее перенос опять не давал никаких шансов побыть дома больше чем одну ночь, причем не одному мне, а всем представителям БЧ-5. Плюнув на все условности, я пошел к механику и отпросился домой, мотивируя это не только комплексной проверкой, но и тем, что я заступал завтра в дежурную смену. Механик дал добро, при условии, что я не нарисуюсь пред суровым ликом командира, и я покинул родной крейсер через открытый люк 5-бис отсека, тихо и незаметно растворившись в темноте. Но, уходя, успел заметить, что офицеры и мичманы, судя по некоторым характерным признакам, потихоньку начали разбавлять шило по каютам…
В этот день я впервые после прихода из морей попал домой раньше девяти часов вечера в связи с чем состоялся практически торжественный вечер с участием семьи в полном составе. Я наконец поплескался в собственной ванне, ну и постарался вкусить домашней жизни насколько возможно больше. Естественно, снова возник финансовый вопрос, от которого я вновь постарался тактично уйти, так как просто не знал, что мне на него ответить. Утром я, как нормальный офицер, поглаженный, пахнущий не кораблем, а домом, прибыл в 07.40 на подъем Военно-морского флага.
18 ноября. Построение прошло под знаком истерии, родившейся по итогам вечера вчерашнего дня. Командир, внезапно решивший часов в восемь вечера пробежаться по кораблю и взглянуть, как идут дела после его вооду-шевительных речей, обнаружил сразу шестерых поддатых военморов, причем по два из каждой социальной группы. Два офицера, два мичмана и два матроса. Естественно, были сделаны надлежащие оргвыводы, с лишением всех возможных финансовых надбавок за год, с объявлением суток гауптвахты, которые, разумеется, следовало отсидеть после автономки и прочее, прочее, прочее. Потом последовал короткий и яростный монолог старпома по поводу употребления алкоголя, с упоминанием всех смертных кар за это антиуставное деяние. Старпом справедливо полагал, что с таким графиком ухода в море это не частный случай, а только начало, и постарался свою озабоченность воплотить в истинно флотские выражения, слабо понятные среднестатистическому жителю России. После всех обязательных осмотров началась комплексная проверка, одновременно с которой на борт прибыл штаб флотилии во главе с начальником штаба контр-адмиралом Суходольским. Как и положено, для поддержки как своих, так и наших штанов, почти в полном составе приполз и штаб нашей дивизии. В итоге на корабле нельзя было никуда пройти, чтобы не врезаться в какого-нибудь проверяющего, допрашивающего матроса или мичмана на постах. Это несколько мешало проведению комплексной проверки, но нас никто не спрашивал, а поэтому процесс шел, но нервно и рывками.
На этот раз проверка флотилии была какой-то уж совсем экстраординарной, так как к нам на пульт ГЭУ забредали по очереди все, начиная от толстого эколога флотилии в чине капитана 3 ранга и заканчивая флагманским медиком, который, казалось, и сам не понял, зачем сюда пришел. Но, несмотря на это, потерянный медик умудрился накопать замечание и на пульте ГЭУ, после чего удалился с чувством выполненного долга. Само собой, такой подход дал о себе знать, и пока мы продолжали творить комплексную проверку согласно всем правилам и инструкциям, начальников собрали в центральном и устроили «бойню».
Естественно, корабль снова оказался не готов. Правда, к чему не готов, никто так и не понял. То ли к автономке, то ли к проверка штабом Северного флота. В итоге начальник штаба флотилии объявил нам организационный период до проверки флотом, которая должна была пройти послезавтра, со всеми вытекающими последствиями, а самое главное — с «якорным» режимом. Это было довольно неожиданно, так как мы и так были в дежурстве, но адмирала это не смутило, и он добавил, что это касается всех смен и всего личного состава. Контроль за выполнением своего приказа он возложил на штаб дивизии и, со слов механика, был очень доволен своим решением, пока наш командир БЧ-2, капитан 2 ранга Пак неожиданно не поинтересовался насчет денежного довольствия. Адмирал не растерялся, и хотя вопрос явно подпортил ему настроение, ответил четко и по-суворовски: «Не за деньги служим, товарищ капитан 2 ранга, а за Родину!», и обдав всех запахом хорошего французского парфюма, удалился на пирс курить. После этого проверка была быстренько свернута, и штаб удалился, оставив, правда, четыре страницы замечаний в черновом вахтенном журнале корабля. После чего ошалевший от всего дежурный по кораблю дал отбой всем тревогам, и мы заканчивали комплексную в атмосфере общей расслабухи. По завершении всего командир, без перерыва на обед, собрал командиров боевых частей в центральном посту. Теперь и ему стало ясно, что от личного состава всего экипажа можно ждать чего угодно. Народ практически месяц не был дома, денег не было, а до выхода на боевую службу оставалось меньше четырех суток. А тут еще и «якорный» режим. Понимая, что дело может плохо кончиться и неминуем социальный взрыв, невозможный при советской власти, командир приказал подвахтенную смену домой все же отпустить, но после 22.00. Но это уже не спасало положения.
После развода боевой смены, в которой я стоял дежурным по ГЭУ, на корабле по каютам потихоньку началось моральное разложение личного состава, заключавшееся в употреблении спиртного в самых неограниченных количествах. Командир, посчитав, что его решение как-то утихомирит страсти, отправился спать в каюту, а старпом, давно понявший, чем все закончится, предпринимал титанические усилия по торможению уже неконтролируемого процесса, но не преуспел в этом. Когда я, закончив расхолаживание, остановил насосы и выполз из нашей «берлоги» в 5-бис отсек, то сразу понял, что ночь будет веселой и что домой на пару часов я сегодня сбежать явно не смогу. Во всем отсеке просто столбом стоял «шильный» дух. Явно пьяных, естественно, не наблюдалось, но то, что многие под неслабым градусом, угадывалось легко и без напряжения. Причем даже те, кому все же разрешили покинуть корабль на ночь, дружно и слаженно присоединились к тем, кто оставался. Тем не менее ни шатко ни валко, а все же шло устранение очередных замечаний по проверке. В эту ночь мы со старпомом не парились, точнее, он парился сам, правда, не в буквальном смысле. За ночь командиры боевых частей и лица, их замещающие, три раза собирались в центральном посту по поводу очередных «алкоголиков», отловленных бдительным старпомом. После трех ночи ему это все надоело, и он заперся в каюте, видимо, посчитав, что все, что мог, уже сделал. А по кораблю всю ночь шатался личный состав в разной степени опьянения и состояния духа. Крепился я недолго и после перекура все же заглянул в каюту к начхиму, который к этому времени собирался уже впасть в алкогольную кому. Приняв у него грамм сто под домашнее сало, я отправился спать в каюту, оставив начхима уже сладко спавшим и даже не успевшим со мной чокнуться.
19 ноября. На построении на подъем флага в строю недосчитались шести мичманов, в основном молодых, и трех офицеров. Все они прибыли в течение часа на корабль, в разной степени помятости, но, слава богу, живые и невредимые. Командира с самого утра срочно вызвали в штаб, и до его прихода старпом, песочил по поводу вчерашнего бычков в центральном. Потом приехал командир, и впервые за все последние дни немного обрадовал экипаж. Сегодня после обеда мы выходили из боевого дежурства. Это радовало, но никак не отменяло «якорный» режим, впаянный нам флотилией. Все нерадостно обрадовались и разбрелись по отсекам. А затем опять нагрянул штаб дивизии, «помогать» в устранении вчерашних замечаний. Видимо, они и сами устали от этой кутерьмы до чертиков, потому что наш флагманский улегся подремать в моей каюте, а в каюте напротив так же похрапывал флагманский БЧ-7. До обеда было как-то спокойно, и я даже умудрился подремать на пульте, а после обеда нас настигла первая осязаемо хорошая весть: нам привезли деньги, и с трех часов дня начнут их выдачу. И как-то уже неважно было, что их привезли не все, а чуть больше половины, но этого уже хватало, чтобы оставить семье, да и на подводницкий «тормозок» в виде чая, печенья и табака тоже вроде оставалось. Остальное финчасть оставила на потом, пообещав практически озолотить нас после прихода с боевой службы, во что верилось с трудом. Но факт оставался фактом, и после обеда в выгорд-ку «Алмаза», где засел финансист, выстроилась глобальная очередь из мичманов и офицеров.