— Извини. Я не хотел. Мне просто надо было… Да к чему это все теперь… Извини, если сможешь. Оставайся, я сейчас уйду.
Он снова как будто сдулся и поник и даже как-то сгорбившись шагнул на крыльцо.
И тут София поняла все. И то, что не в силах и ее отпустить, и себя перебороть, Сережа каждые полчаса поливал ее сарафан водой из кувшина, снова и снова собираясь с духом, чтобы хоть что-то выдавить из себя, а она, дура, этого не поняла, а своим раздражением только еще больше загоняла большого и доброго мужчину внутрь. София стояла рядом со своим сарафаном с кувшином в руках, а Шадрин стоял в дверях дома, с потерянным лицом, всей своей фигурой показывая и боль, и растерянность, и даже ощущение неминуемой потери, которая сейчас произойдет. И ей стало пронзительно жалко этого сильного и красивого парня, который стоял перед ней и не знал, что делать, чтобы не дать ей уйти, одновременно боясь ее чем-то обидеть. София молча зачерпнула из бочки воды и вылила весь, до капельки, кувшин на висящий сарафан. Потом подошла к Сергею. Тот, прикусив губу, смотрел на стоящую перед ним девушку.
— Такой большой и глупенький…
София повела плечами, и простыня соскользнула на землю.
— Недотепа ты мой… — и шагнула к нему…
Утром Игорь с Катюшей, предварительно отзвонившись на всякий случай домой Софии и убедившись, что ее там нет, отправились на дачу. Посреди двора белым флагом, как символ капитуляции, развевался белый сарафан. Супругам пришлось немало пошуметь, пока на пороге дачи не выросла могучая фигура улыбающегося Шадрина, к плечу которого прижималась хрупкая фигурка Софии. Потом был веселый и шумный завтрак, за которым вдруг обнаружилось, что немота у Шадрина пропала напрочь, и он радостен и словоохотлив, а София с нескрываемой нежностью смотрит на него, стараясь лишний раз не выпускать его руку из своей.
Они расписались через две недели, в Севастополе, без свадьбы и пышных торжеств, благо этому помог отпускной билет Сергея, и сразу уехали к нему на родину, знакомиться с родителями. София сразу пришлась там ко двору, и на удивление быстро подружилась со свекровью, оказавшейся простой и доброй русской женщиной, принявшей ее сразу, без анекдотичных нюансов и претензий.
На север они ехали уже вчетвером, двумя счастливыми семейным парами, со смехом уписывая в купе традиционную вареную курицу и сочные севастопольские помидоры. К большому удивлению Катюши, в самой глубине души не очень верившей в столь скоротечный брак, у них все сложилось счастливо и благополучно. София, которой еще пару месяцев назад и в голову прийти не могло, что она окажется в ранге жены, да еще и на самой северной окраине страны, очень легко и непринужденно вписалась в северный быт, не хватаясь за голову и не пытаясь сбежать сразу обратно домой, под крыло заботливых родителей. Сергей же был просто счастлив, и этим все сказано. Он, как ни странно, не был в розовых очках, а на все смотрел реально, и эта реальность все больше и больше ему нравилась, в чем была огромная заслуга его маленькой и хрупкой гречанки.
И когда потом, спустя годы, командир электромеханической боевой части РПК СН капитан 2 ранга Шадрин возвращался из автономки и на пирсе, вместе с другими женами, его ждала София с детьми, он не удивлялся, когда она, обнимая, шептала ему на ухо абсолютно бессмысленные для всех окружающих слова:
— Пойдем скорее домой милый, мой сарафан такой сухой…
Мимоходом. Еще раз про сон…
В нашем экипаже служила одна легендарная в масштабах всей дивизии, да и флотилии личность — капитан-лейтенант Ванюков Владимир Павлович. Ванюкова знали все. Все его выходки сразу становилось достоянием народа. И дело тут вовсе не в особом складе ума или остроумии, дело в самом Владимире Павловиче. Себя он называл «дитя гарнизонов», был, мягко говоря, не особенно умен, прямолинеен, фанатичный до абсурда искатель справедливости во всем и в то же время по-крестьянски хитер и осторожен. Вот такая борьба единства и противоположностей в одной личности. Служил Палыч, не считая двух лет срочной и пяти училища, уже лет десять. По вышеупомянутым причинам больших высот не достиг, как начал инженером групп, так им и оставался. Продвигать Палыча по карьерной лестнице опасались из-за непредсказуемости характера, а главное — по абсолютному невосприятию техники. Даже через десять лет службы он путал назначение ключей и тумблеров на пульте и совершенно спокойно мог сотворить такое, от чего у других операторов волосы дыбом вставали. Такое отношение к своей личности Палыч считал крайне оскорбительным, и себя полагал несправедливо обиженным. Вообще описать Ванюкова словами невозможно. Его надо было видеть. Мне довелось прожить четыре года в одной каюте с этим представителем рода человеческого, и впечатления от этого до сих пор переполняют меня до краев.
Спать Палыч мог всегда, везде и в любом положении. Даже стоя. Видел лично, и не один раз. Будить Палыча боялись. Каждый выход Ванюкова из сна был чреват непредсказуемыми последствиями. Особенно на вахте. Спросонья буйный каплей хватался за все ключи и тумблеры, до каких рука доставала, и щелкал ими, как попало, роняя аварийную защиту реактора через вахту, а то и чаще. Поэтому будили его, предварительно прижав руки к подлокотникам кресел, что не всегда помогало, так как Палыч обладал первобытной силой, хотя и постоянно жаловался на здоровье. А то и вообще старались не будить, от греха подальше. Пусть спит спокойно, зато не мешает.
На одном из партсобраний в Двинске (а меня как офицера-комсомольца туда периодически загоняли пинками) старпом Пал Пет (Павел Петрович) долго и монотонно объяснял коммунистам, как необходимо решать идейные и организационные задачи по ремонту корабля. Собрания Пал Пет любил, и самое короткое из них длилось не менее двух часов. Немудрено и человеку с недюжинной силой воли задремать. Ну а Палыч первые аккорды речи Пал Пета просто воспринял как команду «Спать!». И, уронив голову на могучую грудь, моментально «умер». Приблизительно через час старпом обратил внимание на спящего Ванюкова, а так как он его очень сильно «любил», решил сделать замечание и прилюдно выстегать.
— Ванюков! Ванюков!
Палыч сидел между мной и старлеем Пулковым, главным прикольщиком и хохми стом корабля. Пулков резко локтем двинул спящего Палыча и громким шепотом выпалил:
— Вставай, Палыч! Тебе выступать!
Естественно, о чем шла речь Палыч не знал и даже не догадывался. Но вскочил и завелся с полоборота.
— А у нас все так! Доколе, Павел Петрович, матросы на драных простынях спать будут? Я ведь даже больше скажу, молчать не буду! Хлорки в гальюне нет! Дезраствора нет! А вдруг инфекция? Что, обосремся?..
И понеслось. Пал Пет только таращил глаза и делал робкие попытки вставить хоть слово. Все было тщетно. Минут тридцать, с пеной у рта Палыч рубил правду-матку по всем вопросам бытия и общественной жизни родного экипажа. Обалдевшие коммунисты стряхнули сон и, хихикая, смотрели на бесплатное представление. Наконец, поймав момент, когда Палыч переводил дыхание, Пал Пет успел вставить фразу:
— Спасибо, Владимир Павлович, за содержательное выступление. Садитесь.
Пал Пет уже и сам был не рад, что связался с неадекватным Ванюком.
— А вы мне рот не затыкайте! Я коммунист! И на партсобрании могу говорить все, что думаю!
Пал Пет заскрипел зубами, но, опасаясь вызвать новый фонтан красноречия Палыча, вежливо пояснил:
— Владимир Павлович, другие тоже хотят выступить. Садитесь, а потом мы вам еще раз дадим слово.
— Другие? Хорошо, я сяду. Но потом…
— Обязательно, Владимир Павлович, обязательно!
Палыч сел, снова положил голову на грудь и без всяких переходов мгновенно ушел в мир сновидений. Выступление Ванюкова скомкало планы старпома, и немного погодя он в сильном раздражении закончил собрание. Перед тем как отпустить людей, старпом поднял руку.
— Товарищи коммунисты! Собрание закончено. Прошу вас выходить тихо и Ванюкова не будить. Разбудит последний выходящий.