Последствием письма в газету «Таймс» были не только допрос в полиции, но и несколько анонимных писем. Привожу здесь одно из них, касающееся не только меня лично, но и Андрея Дмитриевича:
Прага, 26.09.1973
Господин Яноух!
Пишу вам как незнакомый человек, потому что не могу молчать, по поводу того, что Вы делаете. Я слышал по «Голосу Америки», что вы поддерживаете как ядерный физик кандидатуру советского сионистского диссидента Сахарова на Нобелевскую премию…
Сионистский диссидент Сахаров получает таким путем в Вашем лице союзника в ЧССР, действующего как еврейский диверсант. Я знаю, что еврейский интернационал (сионизм) дал Вам; приказ, чтобы Вы начали дело диверсии в ЧССР. При этом, как обычно делают евреи, свои умыслы они вуалируют пышными словами о свободе и демократии. Зачем требуете Вы и Сахаров гражданские права и свободу информации? Ясно, что свобода информации и гражданские права, провозглашенные французской революцией, принесли гражданскую свободу и евреям. Но зато как евреи этим злоупотребили! После того как они ушли из гетто, они полностью сосредоточились на захвате руководящих позиций в хозяйстве всех стран и начали неограниченную эксплуатацию арийцев и всех полуевреев. Создали при помощи монополий и международных банковских центров настоящую власть капитала, который до сих пор находится в руках евреев.
Еврей Сахаров и еврей Яноух подают друг другу руки, чтобы по, приказу международного сионизма бороться за разложение рабочего государства, где у власти стоит народ. Вы меня не уговорите, что действуете по другим мотивам, чем я указал. Я знаю еврейскую подлость и хитрость в многосторонней аргументации…
Я ни в коем случае не собирался спорить с автором анонимного письма. Все же знал ли он, что Андрей Дмитриевич — русский, а Франтишек Яноух — чех?
Проведя уже почти год за границей, я собирался в Киото, на Пагуошский симпозиум, посвященный 30-й годовщине взрывов атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки.
На пагуошских заседаниях страны Восточной Европы были обычно представлены официальными делегациями, одобренными партийными органами. Хотя сама тема встречи — полное ядерное разоружение — была очень близка мыслям Андрея Дмитриевича и обсуждалась во многих его статьях, заявлениях и интервью, он не мог принять в ней участия. Я написал ему письмо, где информировал его об этой конференции и предложил ему подготовить выступление, которое я мог бы прочесть вместо него.
Поскольку на сей раз я послал это письмо не обычной почтой, да и Сахаров тоже не воспользовался услугами почты СССР, то я получил его выступление незадолго до отъезда в Киото. Тут же было приложено милое, ободряющее письмо.
Дорогой Франтишек!
Только на днях получил Ваше небольшое письмо от 1-го мая. Сегодня посылаю Вам три странички текста, которые могут быть зачитаны Вами на конференции или опубликованы иным способом. Я не мог сейчас написать что-либо более пространное, потому что более месяца лежу в постели, и потому, что только что закончил книгу, где большой раздел посвящен тем же проблемам.
Я очень благодарен Вам за Ваше внимание ко мне, которое особенно сильно трогает в нашем положении.
Я и моя жена желаем Вам всего самого хорошего.
10 июля 1975 г.
Р. S. Я предполагаю после завершения конференции опубликовать это обращение. Если у Вас есть возражения или если Вы сами сможете это сделать, то прошу Вас сообщить мне. А. С.
В Киото я прочел выступление Сахарова на пленарном заседании симпозиума. Как советская, так и остальные восточно-европейские делегации были шокированы и не знали, как им к этому отнестись: не покинуть ли зал заседания в знак протеста против «участия» Сахарова в конференции…
После оглашения сахаровского послания я получил циркулировавший лист бумаги, подписанный всеми участниками симпозиума (кроме вышеупомянутых восточных европейцев) с просьбой раздать всем копии обращения.
Советский академик Марков подошел ко мне в перерыве и пытался выяснить, был ли подлинным текст выступления Сахарова. Он сам, якобы, в этом сомневается. Сахаров, мол, его старый друг, он встретил его перед отъездом в Киото, но Сахаров ни словом не обмолвился, что готовит выступление. Когда я, позднее, рассказывал Сахарову по телефону о Киото и о сомнениях, высказанных Марковым, то он сказал мне, что у него была по отношению к коллеге моральная дилемма: сказать ли ему, что он тоже «готовится» к Киото, или же умолчать об этом. В конце концов он решил в интересах самого Маркова — не говорить ему о своих планах.
Текст сахаровского выступления был опубликован в иностранной прессе и в нескольких научных журналах. Только в «Пагуошских Анналах» он не был напечатан! Причиной послужило, очевидно, то, что Советский Союз имел тогда (и имеет до сегодняшнего дня) большое влияние на Пагуошское движение. Непосредственно из Киото я отправил письмо Елене Георгиевне Боннэр, которая как раз была во Франции и Италии.
Киото, 30 августа 1975 г.
Дорогая Елена Георгиевна!
Вчера я зачитал обращение Андрея Дмитриевича на заседании Пагуошского симпозиума. Оно было встречено с большим вниманием и симпатией. И хотя президиум отказался раздать его всем участникам (чтобы не создать прецедент и не вызвать осложнений с советской делегацией), почти все участники попросили меня дать им текст. После окончания конференции полный текст будет напечатан в крупнейшей японской газете «Асахи Симбун»… Я с большим интересом прочел книгу Андрея Дмитриевича, которую я от Вас получил[207]. У меня местами чувство, что писал ее я, так близки идеи и формулировки…
У пагуошского эпизода имелся абсурдный эпилог. В 1987 г. гласность перешагнула советские границы и начала медленно проникать в международные организации, лояльность которых по отношению к СССР не знала границ. 12 марта 1987 г. я получил от генерального секретаря Пагуошского движения, профессора Дж. Ротблата, следующее письмо:
Дорогой профессор Яноух,
Может быть, Вы вспомните, что во время Пагуошского симпозиума в Киото Вы сказали нам, что у Вас есть письмо от Андрея Сахарова. Я хотел бы знать, сохранилось ли у Вас это письмо. Если это так, то я был бы Вам крайне признателен, если бы Вы могли прислать его фотокопию.
Читатель может без труда представить себе, насколько это письмо удивило и рассердило меня. Я освежил свою память, прослушав ряд магнитофонных записей. Мне помогло то, что после приезда в Японию, я купил небольшой магнитофон и тщательно записывал на пленку свои впечатления из этого интересного путешествия. Мой ответ профессору Ротблату основан на этих записях. Если кому-нибудь он покажется не слишком вежливым, то это лишь следствие значительно большей невежливости деятелей Пагуошского движения по отношению к академику Сахарову 15 лет тому назад, когда он крайне нуждался в поддержке своих западных коллег.
Уважаемый профессор Ротблат!
Спасибо за Ваше письмо от 12 марта 1987 г. Я слишком хорошо помню историю с обращением Андрея Сахарова к 25-му Пагуошскому симпозиуму в Киото, в 1975 г. Когда я узнал, что смогу принять участие в этой встрече, то я спросил Андрея Сахарова, не хочет ли он прислать какое-нибудь обращение или подготовить выступление, и я предложил ему огласить его текст. Каково же было мое разочарование, когда я в нескольких дискуссиях с Вами и Др. Капланом узнал, что не смогу зачитать на заседании сахаровское обращение. Вы, однако, сказали мне, что не сможете воспрепятствовать мне прочесть сахаровское обращение в виде части моего собственного выступления. Помнится, что профессор Тойода был тоже очень огорчен по поводу этой «проблемы». Руководители Пагуошского движения оказались поистине «большими папистами, чем сам папа римский».
После продолжительных дискуссий с моими друзьями я решил зачитать Сахаровское обращение целиком, во время моего выступления. Так и произошло. Может быть, Вы вспомните, что советская делегация была крайне рассержена моим выступлением. Как я узнал позже, советские делегаты даже консультировались в советском посольстве относительно шагов, которые им следовало бы предпринять.
В конце своего выступления я предложил участникам симпозиума раздать неофициально сахаровское обращение. Несколько минут спустя я получил лист бумаги, подписанный почти всеми участниками (помнится, что только советские, чехословацкий и восточногерманский делегаты не подписались) с просьбой предоставить им текст обращения. Копии для меня сделала, причем строго неофициально, симпатичная японская секретарша.
Не помню, находилась ли Ваша подпись в упомянутом списке. В любом случае, я с радостью высылаю Вам, хотя и с 12-летним опозданием, копию сахаровского обращения к 25-му Пагуошскому симпозиуму. Прилагаю также копию моего письма Сахарову и его ответ. Как известно, обращение было напечатано на многих языках, между прочим, и в «Бюллетене ученых-атомщиков».
Когда я возвращался из Японии, то в Копенгагене меня застигло известие о присуждении А. Д. Сахарову Нобелевской премии мира. Я позвонил ему из Института Нильса Бора и поздравил его. Сахаров сразу спросил меня, прочел ли я его обращение на пленарном заседании. С чувством неловкости я должен был ответить, что мне удалось прочесть его лишь как часть моего собственного выступления, но что оно было оглашено полностью, неофициально роздано участникам и очень подробно обсуждалось.
В определенном смысле я даже рад, что Вы вернулись к этой истории, и что гласность наконец дошла и до Пагуошского движения. Как бы Вы отнеслись к опубликованию сахаровского текста в Пагуошском бюллетене с моим предисловием? Такой шаг сделал бы честь нашему движению ученых. Как хорошо было бы, если бы мы начали переоценивать нашу собственную историю с опозданием лишь на одно десятилетие и не брали бы пример со Священного Престола, который вот уже несколько столетий откладывает пересмотр дел Галилея и Гуса…
207
Андрей Сахаров. О стране и мире.