Роман вышел в февральской книжке «Русского вестника» за 1862 год. В конце мая писатель вернулся в Россию из-за границы и заехал в Санкт-Петербург перед тем, как направиться к себе, в подмосковную. Именно в то время начались знаменитые пожары, сильно напугавшие тогдашнее общество. Масштабы бедствия были значительными: город был весь окутан дымом в продолжение многих дней, выгорели целые кварталы – в первую очередь, квартал, примыкавший к Садовой, там, где были расположены Апраксин и Щукин дворы, тысячи людей остались без крова. Но еще ужаснее были слухи, возникшие в Петербурге. Полагали, что страшные пожары – дело рук поджигателей-нигилистов, и что они, в свою очередь, составляют лишь вступление к кровавому бунту… Надо сказать, что правительство сумело погасить возникшую было панику. Тем не менее, до конца жизни Иван Сергеевич был уверен, что прикоснулся в своем романе к сферам, которые лучше было бы не затрагивать – разбудил, так сказать, «духа революции». В любом случае, слово было произнесено – а Петербург отозвался на него волной небывалых пожаров, начавшихся в Духов день 1862 года.
Через два года, он снова взялся за перо и выпустил в свет повесть «Призраки», написанную уже не реалистическом, а в фантастическом ключе. Герой ее, русский помещик, мающийся без сна в теплую лунную ночь, предоставляет свое тело призраку – женщине в белом платье по имени Эллис. Так начинаются ночные полеты, во время которых герои посещают разные отдаленные местности, среди которых выделяются столицы двух великих европейских держав, а именно Франции и России. Их описанию посвящены соответственно главы XIX и XXII тургеневской повести «в готическом вкусе». Париж ослепил эфирных странников мириадами своих огней и поразил зрелищем наслаждений всего мира, собранных в одном месте. «Но, странное дело! Мне не захотелось покинуть мою чистую, темную, воздушную высь, не захотелось приблизиться к этому человеческому муравейнику. Казалось, горячий, тяжелый, рдяный пар поднимался оттуда, не то пахучий, не то смрадный: уж очень много жизней сбилось там в одну кучу». В небе ночного Парижа было почти так же светло, как днем, из-за того, что на его улицах и в витринах зажжены «бесчисленные огни». В небе Санкт-Петербурга тоже светло, но по другой причине – а именно, потому, что была пора белых ночей. «Все видно кругом; все ясно, до жуткости четко и ясно, и все печально спит, странно громоздясь и рисуясь в тускло-прозрачном воздухе. Румянец вечерней зари – чахоточный румянец – не сошел еще, и не сойдет до утра с белого, беззвездного неба; он ложится полосами по шелковистой глади Невы, а она чуть журчит и чуть колышется, торопя вперед свои холодные синие воды».
Смысл сопоставления двух великих городов представляется в общих чертах ясным. Оба они представляют собой средоточие мирового зла, будь то пребывающая в лихорадочном движении столица «буржуазной империи» Наполеона III, или застывшая в оцепенении столица «военно-феодальной империи» начала царствования Александра II. Не случайно же духи тьмы чувствуют себя так вольготно в ночном небе над ними. При этом Париж приобретает ночью слегка ирреальные очертания, как бы подсказывая, какие метафизические бездны его окружают. Напротив, Санкт-Петербург даже в пору белых ночей кажется едва ли более основательным и реальным, чем днем. Пожалуй, поверить в существование потустороннего мира здесь труднее, чем где бы то ни было – что, впрочем, никак не умаляет могущества его обитателей. «Северная, бледная ночь! Да и ночь ли это? Не бледный, не больной ли это день? Я никогда не любил петербургских ночей; но на этот раз мне даже страшно стало: облик Эллис исчезал совершенно, таял, как утренний туман на июльском солнце, и я ясно видел все свое тело, как оно грузно и одиноко висело в уровень Александровской колонны».
Чернышевский
Роман Н.Г.Чернышевского «Что делать?» был выпущен в свет в 1863 году и произвел в русском обществе фурор, сравнимый разве что с феноменальным успехом тургеневского романа «Отцы и дети». Героям романа приходится напрягать все силы, чтобы вырваться из пут старого мира и начать новую жизнь. Тот факт, что перед нами – социальный роман, лежит на поверхности; значительно менее заметно, что мы читаем роман петербургский. Между тем, знакомство с бытом и топографией Петербурга середины XIX столетия представляется необходимым для адекватного понимания романа «Что делать?». К примеру, Лопухов, нанял угол в квартире, где жили немецкие мастеровые, и в результате, как мы помним, быстро овладел немецким языком. Почему ему было не изучить французский язык тем же способом? Для правильного ответа на этот вопрос нужно знать, что немцы тогда стояли на втором месте по численности после русских в общем составе столичного населения и проживали компактно в ряде частей города. В частности, немецкие мастеровые имели обыкновение поселяться вместе в избранных частях города – прежде всего, в окрестностях Сенной площади. Напротив, французов в Петербурге всегда проживало немного, и они были отнюдь не так склонны к объединению своих сил для совместного найма дешевых квартир в доходных домах.
Другой пример представляет Рахметов. Он, как мы помним, «…с восьми часов утра ходил по Невскому, от Адмиралтейской до Полицейского моста, выжидая, какой немецкий или французский книжный магазин первый откроется». Для правильной оценки этого беглого указания нужно помнить, что «в XIX веке за Невским проспектом прочно установилась репутация книжного центра города. О нем говорили, что это „улица по преимуществу литературная, умственная или просто книжная“». Действительно, обилие вывесок русских или иностранных книжных магазинов на фасадах домов Невского всегда поражало тех, кто впервые попадал на главную улицу Петербурга. Молодой Чернышевский, приехав в столицу в 1840-х годах, сразу пошел знакомиться с книжными богатствами проспекта и вскоре написал домой: «На Невском проспекте…кажется, в каждом доме по книжному магазину», а в другом письме отметил: «Все книжные магазины сбиты между началом Невского и Аничковым мостом (верста, может быть) на Невском» (цитируем историко-краеведческое описание Невского проспекта А.Н.Чесноковой). Итак, Рахметов смог ознакомиться с образцами новейшей социалистической литературы, посетив всего несколько магазинов – дорогих, по всей видимости и, безусловно, торгующих лишь разрешенными изданиями. Таким образом, Петербург – не только одна из мировых столиц пошлости и порока, но и ускоритель развития «нового человека» – и именно благодаря тому, что в нем сосредоточены все блага современной цивилизации.
В силу той же причины, Вере Павловне не пришлось покидать родной город затем, чтобы начать свои социальные эксперименты в духе Фурье и Сен-Симона. Напротив, в большом городе легче было избежать нескромных глаз и ушей, проще найти единомышленников и соратниц, удобнее открыть магазин для сбыта готовой продукции. Магазин решено было открыть на Невском проспекте и, естественно, как принято было тогда в Петербурге, дали ему французское название: «Au bon travail», которое потом заменили на другое: «A la bonne foi». Названия эти совсем непростые: для непосвященных они значат одно («Магазин, где работают на совесть»), для посвященных – другое («Магазин, где внедряют новые, социалистические принципы производства»). У названия, на котором в конце концов и решено было остановиться («A la bonne foi»), наличествовала еще одна маленькая тайна: оно содержало имя владелицы магазина. Ведь русскому слову «вера» соответствует французское «foi», что в тексте романа специально оговорено. Отсюда становится очевидным, что свое имя героиня романа получила не зря. Для апостола русского социализма Н.Г.Чернышевского она – воплощение новой веры, которая, по его мысли, должна была принести людям счастье и процветание.
Впрочем, до «Новой России» пока еще было далеко, а вокруг простирался старый, прожженный Питер. Выпив любимых своих жирных сливок и привольно раскинувшись на мягком диванчике, в этом городе так приятно было отдаваться дремоте, входить в «тонкий сон» и встречаться в нем с Девой-Революцией. Последняя отнюдь не обиновалась приходить в Петербург, хотя замечала, что беден он красотою и все звала свою новую избранницу Веру в города будущего, выстроенные из алюминия и стекла. Мы говорим о «Четвертом сне Веры Павловны», и именно о том месте, где раскрыта была тайна теофании этой премудрой Девы: «Ты знаешь ли, кто первый почувствовал, что я родилась, и сказал это другим? Это сказал Руссо в „Новой Элоизе“. В ней, от него люди в первый раз услышали обо мне». Как мы помним, Жан-Жак Руссо был одним из вождей французского Просвещения. Что же касалось его «романа в письмах» «Жюли, или Новая Элоиза», то в нем была убедительно показана как бесперспективность старой морали, так и возможность устроить свою жизнь на новых началах. Руссо как писатель входил, таким образом, в число предшественников Н.Г.Чернышевского. Вспомнив, что первому, помимо всего прочего, суждено было стать духовным предтечей Великой Французской революции, мы можем яснее понять, какую историческую роль Николай Гаврилович уготовал самому себе.