— Дверь, дверь побыстрее прикрывайте! — раздался голос Бережнова. — Свет отсель далеко видать!
В прокуренном автобусе за столом расположились Козелков и узкоплечий, костлявый военврач 2-го ранга Кузьминский. Кочергин видел его раньше только мельком. Пили чай из термоса. Напротив, рядом с Бережновым, согнувшись и мрачно свесив цыганский чуб над полной кружкой, сидел капитан Рязанцев, которого Кочергин не встречал с самого Ляпичева.
— Гость у нас, посланец из-за реки! — кивнул в его сторону подполковник. — Героев на тот берег вербует… К гитлеровцам валят подкрепления, а наших за Аксаем подкрепить нечем.
— За рекой? А здесь, товарищ комполка? Теперь корпус, пожалуй, будет собираться в кулак, иначе шиш повоюешь! — авторитетно заметил Орлик.
— Так вот, Рязанцев! У Карапетяна ты, говоришь, был, наши дела тебе известны. Так что… пей-ка ты чай! Вот тебе сахар, — сказал Бережнов и стукнул по столу большим куском рафинада. — Последний отдаю!
— А вот и еще угощеньице! — бросила на стол связку баранок Софья Григорьевна. — Давно не пробовали?
Все уставились на окаменевшие баранки.
— Чудеса! — хрустнув баранкой, смачно прихлебнул из кружки Рязанцев, двигая большим кадыком. — Где вы, товарищ… военврач их раздобыли?
Его не поправили. Военврач так военврач.
— Мы таких вопросов Софье Григорьевне давно не задаем, — подбросил Кочергин.
— Ладно, насмешник… — отмахнулась она. — Организуйте-ка лучше чай. Из термоса все не напьемся!
— Во-во, по этой части Кочергин спец! Я как-то поинтересовался, где он поднаторел чай заваривать. Оказалось, у классика вычитал, — сказал Козелков, подсаживаясь поближе.
— В романе «Яма», — прихватил рукавицей горячий чайник Кочергин. — Заварки вот маловато! У Куприна в ней недостатка не было.
Рязанцев, глядевший по-прежнему хмуро, окинул смеявшихся недобрым взглядом. Сдвинув шлем на затылок, вытер потный лоб тыльной стороной черного запястья, положив новый мазок. Молча сверкнул белками. Поставив чайник на печку, Кочергин щедро подбросил древесных обломков. Пламя загудело.
— А что Куприн? — оборвала смех молодых Софья Григорьевна. — Может быть, вы, Юра, наизусть что помните?
— Он стихов не писал, — уклонился Кочергин, — а прозу немногие запоминают. Для этого Сорелем надо быть.
— Кем, кем? — заинтересовался Бережнов.
— Сорель — герой произведения Стендаля, — пояснил Кузьминский. Он немного картавил.
— Кочергин, а свои стихи почему не прочтешь?
«Ну, память… — растерялся Кочергин. — Тогда, в Немках, мельком подполковнику упомянул, без умысла».
Все смотрели ободряюще. Кузьминский вынул и зачем-то надел очки. В очках он казался старше, почти как Бережнов.
— Что ж! — решился лейтенант. — Вот, про нас сочинил… Про корпус, — поправился он. — Не очень складно, наверное… — И начал:
Переведя дыхание, он продолжал:
— У-ух! Ну прямо до места доставил, рифмач! — подал голос Орлик. — И когда сочинять умудряешься?..
— А тонко подмечено! — чуть заметно скривив узкие губы в улыбке, бросил быстрый взгляд на него Кузьминский. — Ваша баллада, лейтенант, действительно скорей рифмованная проза. Впрочем, баллады когда-то так и писались, — смягчил военврач свое замечание.
— Удивляюсь, что запомнил — не записывал ведь! — смущенно пояснил Кочергин и, злясь на себя, покраснел: «И зачем сунулся?»
— Ничего. Признаться, поначалу подумал, вы, лейтенант, — версификатор. Но, возможно, все-таки будете писать, — улыбаясь, одобрил его Кузьминский и, сняв очки, снова стал их ровесником.
— Кочергин, чайник! — дернулся к печке Бережнов: автобус наполнил удушливый запах горелого чая. — Простим ему чай, Рязанцев? — спросил подполковник, откашлявшись. — Стихи-то он один у меня сочиняет!
— Спасибо за чай-сахар! — Рязанцев резко встал и низко надвинул шлемофон. — И за стихи тоже! Нехудо вы здесь живете-поживаете, коли вирши сочиняете. Нам-то, в Водянском, не до поэзии. Ну бывайте! — поворачиваясь, он резко поправил кобуру. И вдруг не выдержал: — Забыли, поди, как наша тридцать шестая вас в Советском выручала, сойдясь с корпусом Кравченко? А ведь долг платежом красен… Э-эх!
Дверь захлопнулась. Все молча на нее смотрели.
Рано утром подполковник наказал Кочергину вернуться к штабной писанине, журналу боевых действий и карте. Надо было обозначить боевой путь части до Верхне-Кумского. Разделавшись с запущенной отчетностью, за полдень лейтенант взялся за краски. После Старого Рогачека заниматься картой ему ни разу не приходилось. На зеленовато-коричневом муаре, пестревшем отметками, обозначениями высот, кошар, хуторов, поселков, ферм, названиями станиц и других всевозможных населенных пунктов, причудливо ломаясь, ветвясь на тонкие ручейки и снова собираясь в единое русло, все дальше вилась алой лентой стрела боевого пути 21-го танкового полка в Сталинградской битве.
Щурясь от нестерпимого блеска солнечного дня, Кочергин откладывал кисть и принимался за химический карандаш, чтобы исписать крупным неровным почерком, уж очень не соответствующим каллиграфическим образцам заполнения штабных форм, одну-две страницы в толстом немецком гроссбухе. Затем снова брался за кисть.
Время летело. Встретившись с такой же красной стрелой у хутора Советского и завязав остроугольную петлю у деревень Карповка и Мариновка, лента после Рогачека устремилась к Дону и, отскочив у Ляпичева от железной дороги Сталинград — Лихая, через Немки вонзилась в излучину Дона.
Здесь на зелено-голубых черточках и точках, обозначавших лесисто-болотистую местность, она сделала несколько острых изломов по берегу реки и, постепенно утончаясь, вдруг стремительно ушла на юг, вниз по течению Дона, вдоль таких же черточек и точек, облепивших левый берег реки. Достигнув впадения в Дон Аксая-Есауловского, лента капризно изогнулась вверх по его течению, постепенно отошла от реки и, повернувшись на север, снова разбилась на ручейки, заструившись по оврагам и балкам вокруг поселка Верхне-Кумский.
Когда Кочергин размещал на ленте последний черный ромб, обозначавший место боев полка, в автобус вошел хмурый Орлик.
— Хошь взглянуть, как фашист нас стращает? — протянул он Кочергину помятый листок. — «Рама» сбросила. Вроде бы прочистили им мозги, ан нет, мало! Но все же разобрались, кто с ними воюет.