— Ну, чьи танки горят? Говори же! — тормошил его лейтенант.
— Наши целы! — с усилием выдавил разведчик, подняв мокрое красное лицо. — Немцы горят. — Он вытер лоб рукавом шинели. — Лед сплошной: назад едва выбрался. А туда кубарем!
«Ясное дело! — хорошо представил себе картину Кочергин. — Южный склон крут, и снег на нем днем подтаивает, а ночью замерзает коркой. Наст! Сегодня солнца нет, вот и катайся. Не соврали, стало быть, немцы насчет обледенелых-то склонов…»
— Склизко, обессилел там, — оправдываясь, добавил старший сержант. — Танки вдоль склона полого спускались, наст продавили, а напрямик он целехонек, и не влезть. Потому долго я…
— Наши немцев жгут! — прокричал Кочергин в трубку. — Целы, целы танки Орлика, товарищ подполковник. А? Где стоят? Почему нет ни одного поражения? — Он быстро скосил глаза на разведчика. — Карьер там! Песчаный карьер, — все поняв, снова кричал Кочергин в трубку. — Орлик в засаде стоит, только пушки сверху, над отвалами, старший сержант сам видел! Дорога к переправе по тому берегу у Орлика вся на виду. Мышь не проскочит, пока он там!
— Почаще докладывай! Почаще! Слышишь? — дребезжал голос комполка.
Теперь время летело. Поглядывая на часы, лейтенант то и дело звонил подполковнику. Но тот и сам видел все новые султаны дымов у реки. Мало-помалу его беспокойство обострялось.
— Почему Орлик по радио молчит? — кричала трубка. — Обнаружить себя не хочет? Тогда кабель к нему! Спроси связиста, хватит у него провода? Пусть старший сержант из карьера докладывает!
Солдат потряс пустой рамой катушки.
— Нечем дальше связь тянуть, нечем!
Кочергин снова крутил ручку телефона, когда внизу почти одновременно взвихрились ревущие факелы, и, перешибив шквальный гром пушечного огня, гулко прокатились взрывы. Хвосты тяжелого смоляного дыма, увитые ярким рыжим пламенем, торчали из купола тумана, оседая и поднимаясь вновь.
— Кто взорвался? — кричал в трубку лейтенант. — Немцы скорее всего! Но провода нет, снова ползти надо. Что, опять его послать?
В глазах разведчика мелькнул испуг. Сидел, огорченно разглядывая продранные рукава своей шинели. Похоже, боялся больше за нее.
— Разрешите самому, товарищ подполковник? — неожиданно для себя выкрикнул Кочергин. — Я непосредственно с Орликом свяжусь и все подробно доложу. Мне сподручнее будет!
Бережнов молчал. Кочергину показалось, что нарушилась связь.
— Товарищ подполковник, вы меня слышите?..
— С богом! Давай, Кочергин! — наконец отозвалась трубка. — Передай, чтоб не рисковал зря… И готовился отходить. Если наши за Аксаем продвинутся и переправы подорвут, тогда мы свою задачу выполнили… На севере и западе тихо. Чуешь? — надрывался Бережнов. — Передай приказ на отход!
Он не желал, не мог слышать ничего больше, кроме боя у переправы. Кладя трубку и крутя отбой, Кочергин лихорадочно обдумывал маршрут спуска к Орлику. Черных полос впереди стало больше. Уже и снега не видно. Некоторые перелеты достали расположения батальона. Но раненых вроде бы там не было.
«Бронебойные! У них вся сила разрыва — вперед!
В землю, стало быть. Но все же густо кладут, проберись-ка там!»
Торопясь, лейтенант перемахнул бруствер. Когда полз по склону, исполосованному снарядами, над головой нудно, по-комариному, загудело. Туман еще более уплотнился, и вверху ничего нельзя было разглядеть.
«Что такое? Вот дьявол! — не сразу сообразил Кочергин. — Немцы самолет выслали!.. Погода куда нелетная, а рискнули. Хорошо б он за высотку зацепился. Крылышком! Выходит, фашисты никак не поймут, почему их стрельба не дает результатов».
Как палец в прорези, из тумана показался и тут же исчез конец крыла с желтой полоской. «Костыль», как прозвали солдаты «Юнкерс-87», улетал и снова возвращался.
— На тебе, выкуси! — злорадно кричал Кочергин. — Увидишь ты танки, как же!
Будто вняв его крику, «костыль» исчез. Гудение оборвалось. Тут же толчки воздуха в уши, которые он сразу не заметил, напомнили о непрекращавшемся заречном бое. Отсюда он был ближе. К тому же танки Орлика молчали. Однако недоумевать было рано — визг снарядов тут же плотно прижал лейтенанта к земле. За спиной звук тупо обрывался чавкающими разрывами, щедро, как с совковой лопаты, обсыпавшими его снежно-земляным крошевом. Прорезая туман, впереди совсем рядом мелькали желтые блицы. Пальба больно давила на барабанные перепонки. Карьер был тут, подле, и Кочергину показалось, что он различает темные корпуса танков. Он пополз быстрее и вдруг головой вперед заскользил вниз: начался обледенелый склон. Если бы не горный опыт, быть ему со сломанной шеей. Но лейтенант, повернувшись, ударами подкованных каблуков пробил плотный наст и затормозил. Теперь танки угадывались по блеску дульного пламени. Но встречное пламя выстрелов немецких танков, рассекаемое дульными тормозами, било в глаза. Обстановка сразу прояснилась. Тридцатьчетверки стояли в линию у подножия склона, закрытые со стороны Аксая отвалами песчаного карьера, а в каком-нибудь полукилометре, прямо перед ними, на левом берегу реки был спуск к переправе. Туман плотно висел в нескольких метрах над водой, местами касаясь седыми прядями ее мутного зеркала. Осторожно спустившись в карьер, лейтенант оказался вне опасности. Сюда немецкие снаряды не доставали: они втыкались в песчаные валы впереди или проходили выше. Немецкие танкисты видели пламя выстрелов пушек тридцатьчетверок, но не постигали их неуязвимости. Попадая под плотный прицельный огонь, их машины метались, подставляя борта. Отсюда ни один снаряд не пропал даром. По другую сторону реки горело уже одиннадцать танков! Вдвое больше было подбито… Лейтенант разглядел и силуэты тяжелых гусеничных бронетранспортеров. Но их было немного. По-видимому, гитлеровцы уже не рисковали здесь мотопехотой. Река служила Орлику отличным прикрытием. Подобраться к его танкам было почти невозможно. Когда Кочергин, задыхаясь от пороховой гари и кислой горечи тротила, спустился наконец в карьер, оглушающий звон слился с булькающим воем рикошетирующего снаряда. Разрыва лейтенант не услышал. Не поняв сразу происходящего, он увидел, как одна из тридцатьчетверок неожиданно круто развернулась и, набирая скорость, пошла прямо на него. Затем вдруг изменила курс и, все более накреняясь, устремилась вверх — вдоль склона.
Часто вполне конкретные мысли бывают семантически неоднозначны. У Кочергина мелькнуло вроде: «Психанул кто-то, не выдержал!» На башне мелькнула цифра 2109. «Лубенок!» Тут же снаряд угодил в моторную часть танка. Машина резко замедлила ход и, оставив чернильный шлейф лившегося вниз плотного дыма, отсеклась туманной мглой.
Пригнувшись, он перебегал от танка к танку, ища машину Орлика. Ошалев от грохота, полуослепший, он наконец вытащил пистолет и стал колотить рукояткой по башне ближайшей машины. Наверху приподнялся люк, показались черные ребра шлемофона, блеснули глаза, зашевелились зубы. Но Кочергин ничего не слышал.
— Где лейтенант Орлик? Его машина? — надрывался он.
Танкист открыл люк, высунулся из башни и свободной рукой махнул в сторону второй от края тридцатьчетверки…
Организовав совместно с командирами стрелкового полка караульную службу, Кочергин и Орлик направились к штабному автобусу. Когда подошли, из двери дома блеснул свет и с крылечка спустилась Софья Григорьевна.
— Эх, пожить бы в таком! — вздохнул Кочергин.
— Да, он крепкий, меньше других пострадал, — согласилась она. — Кузьминский приказал раненых сюда снести. В гости заходите!
— Ну мы в их числе оказаться не торопимся… Однако позвольте, разве есть еще раненые? У меня сегодня день без потерь!
— Представьте, есть! Из третьего батальона двое и один убитый. Немцы, оказывается, попрятались кое-где.
— Ясно. Значит, нечисто их побрили! Хорошо вот так, дуром, из экипажей никто не пострадал. У меня башенным стрелком наш начхим. Каждый стал неоценим, если он… не совсем уж шушваль, каким мой Лубенок объявился! — оглянулся Орлик в дверях автобуса.