Сигнал атаки.
— Вперед, братья! — Ротный с криком выскочил перед цепью и повернулся лицом к солдатам.
Данило История вскочил, охнув от боли, побежал по лесу, потом сквозь низкий кустарник под градом пуль; одурев от боли, держа винтовку в правой руке, пробирался глубоким снегом, целиной, к вершине, к елям, вонзавшимся в небо. И не оборачивался. За спиной раздался крик «ура!»; сам он кричать не мог: это походило бы на стон. Но зато они его не догонят. Он первым достигнет елей. До них не более ста шагов. Колышется верхушка его ели.
Почему он упал? Точно мешок на него свалился? Толстое бревно на спину, на крестец. Вокруг никого и ничего. Бой где-то вдалеке. Он попытался встать, его валила в снег какая-то огромная, ноющая, жаркая тяжесть. Ель повернулась, накренилась, падает на него. Не то ли это самое? То, настоящее? Последнее? Нет, не ради этого переплыл он Саву. Он приподнялся, на локтях пополз к ели, которая нагибалась, склонялась к нему, все более и более близкая. Он должен до нее добраться. Ледяной лунный свет, огонек лампы. Это они стреляют. Где моя винтовка? Ой, где же моя винтовка? Позабыл в лесу.
Он зарывал голову в снег, в желтое, в красное. Плакал. Неужели я? Искал в кармане платок, нашел, вытащил, ветер выхватил платок у него из рук и унес. Земля проваливалась под ним, он вместе с нею и таявшим во мраке снегом: он валится, полыхает ель, подсолнухи, одуванчики. Звал Бору Валета. Тот не слышал. В тишине никого. С шелковиц взлетают голуби, стая ворон с голых ветвей взмыла, одна качается на ветке, перед самым его лицом, вот и она устремилась в небо, а на него что-то обрушивается, вместе с землею… вспышка… погасла.
Ребятишки разбежались по проулкам Милановаца, задыхаясь, кричали:
— Пленные! Пленных ведут!
— Где они? — спросил Тола Дачич.
— По сувоборской дороге идут!
— Швабы?
— Швабы, бабы, жабы!
Он не верил глазам: женщины и старики, штатские и военные из армейского штаба бежали на сувоборскую дорогу, заполняли придорожные канавы, повисали на изгородях и заборах. Растерянные и безмолвные.
Опасаясь, как бы потом не пришлось раскаиваться в том, что с самого начала что-то упустил — как же тогда людям рассказывать, — Тола Дачич, от зари до зари крутившийся возле штаба армии, поджидая связных с позиций и желая встретить и послушать генерала Мишича, бросился и сейчас на сувоборскую дорогу, увидел голубую толпу пленных, вместе с ребятишками крикнул:
— Да здравствует сербская армия!
Он бежал им навстречу, распаленный, обуреваемый желанием отомстить за сына своего Живко, отомстить этим злодеям, поджигателям, мародерам, которые опустошили и в траур одели Сербию, погасили очаги, сделали бездомными сиротами детей. По стылой дороге торопился он навстречу пленному врагу, сжимая в руке палку. Пораженный длинной колонной пленных, сгорбившись под тяжестью котомки с вещицами, которые Алекса велел отнести домой, замахнулся палкой. Подняв палку, ждал, пока подойдут, выглядывая офицера, чтоб ему первому размозжить швабскую черепушку.
Чуть не доходя до него, передние замедлили шаг, не сводили испуганных глаз. Жалкие бедолаги. Неужели это те самые злодеи, преступники и поджигатели, которые убили его Живко, опустошили и в траур одели Сербию? Да на них же смотреть больно и страшно! Он опустил палку, однако сойти с дороги не мог, ноги одеревенели.
— Люди, народ, неужто это правда? Что ж такое, братья мои и сестры? — шептал он.
Голова колонны подползала к нему: небритые, в лохмотьях — воробьев пугать в конопле, без шинелей — известно, куда они подевались, — промокшие, в нелепых ермолках, с невообразимыми ранцами на спинах — вот оно, императорское войско. Многие без башмаков, ну-ну, уж это негоже снимать по такой погоде, что подумают о нас, разрази их гром! И не все светлой масти, врут люди. А ей-богу, отощали они здорово, ничуть не меньше наших, выцедили у них силушку мороз и горы, непривычные, видать, они к муке.
Пленные свернули, обходя его, потекли дальше, а он впивался взглядом в лица подходивших, чтоб не упустить, увидеть: стыдно ли им? Стыдно ли им за все, что натворили они в Мачве, Подринье и Поцерине? Нет! По глазам видно, нет в них стыда, а ведь целую империю представляют. Стыдно вот этому пареньку, в землю смотрит, горемыка, моложе моего Милое. А вон разбойники ишь глаза вытаращили, чтоб меня запомнить. Ну запоминайте как следует, мои сыновья вас в плен взяли. Что ж мы делать-то будем с такой прорвой народу, кто накормит столько голодных ртов? Ведь у нас в этом году слабый урожай был, а и то, что родится, некому собрать будет.
— Чего рот разинул, старик? Уходи с дороги! — крикнул конвойный.
Он отступил в канаву, прислонился спиной к забору.
Ребятишки, солдаты, легкораненые кричали:
— Да здравствует сербская армия!
Старики разошлись и принялись ругаться и угрожать пленным. Бабы в черных платках проклинали их с причитаниями.
— Сколько их, служивый? — спросил Тола конвойного.
— Будет еще, дяденька, еще будет! — ответил тот, останавливаясь, чтобы принять пачку табаку, которой угощал его штатский господин, сразу видать, барин и симулянт. В городах полно таких топтунов, о господи! Все-то, Сербия, твои честные дети погибнут, а мир воцарится — такие вот жулики одни и будут землю топтать.
— Слушай, сынок, — крикнул Тола конвойному, — вы по-людски с ними обращайтесь. Пусть знают швабы, что у нас, сербов, душа поглубже колодца. Что мы незлопамятные, так им скажите.
— Ступай, дяденька, сам на Мален да поймай шваба. И веди к себе домой в помощники. А если есть у тебя сноха, посади ее ему на коленки!
— Болтун! Я тебя как человека учу, а ты, погань эдакая… Сам-то небось ни одного не взял!
— Ты бы, старичок, заткнул свой роток! Смотри, осерчаю я, не становись поперек дороги!
Конвой заторопился, покрикивая на пленных, чтоб не тащились они по сербскому городу, как паршивые овцы. А Тола говорил стоявшим рядок людям:
— Знали б швабы, какие поганцы да дурни есть среди сербов, никто живым бы не передался нам в руки. Все счастье в том и состоит, что швабы нас лучше считают, чем мы есть.
Женщина в саду, к изгороди которого он прислонился, бросила пленным засохшую хризантему. Ряды пленных смещались, все обходили упавший на дорогу опаленный морозом, темный цветок.
— Что с тобой, Иованка? — осведомился тот бездельник, что дал солдату пачку табаку.
— Как это что со мной? Пусть уж по-доброму жалуют к нам. Коли нам повезло, что они эдак вступают в Милановац, надо бы их жареными поросятами, пирогами и горячей ракией встречать.
— Верно говоришь, дочка, — вмешался Тола. — Все бы они нам передались, неплохой они народ-то, не будь у них офицеров, господское их семя! Стреляют солдату в затылок, чуть шаг замедлит или в сторону глянет. Эй, люди, знает ли кто из вас по-сербски?
Он достал из котомки бутылку ракии, протянул пленным. Те отупевшим, голодным взглядом с ужасом смотрели на него, никто не осмеливался взять бутылку. И проходили мимо, медленно, уныло, спотыкаясь, некоторые в одних носках. Народ, толпившийся вдоль дороги, стих, даже ребятишки и легкораненые солдаты, прежде громче других выражавшие свою неприязнь.
— Берите, люди, ракию, — продолжал угощать Тола, — Обогрейтесь чуточку. Никому война не родна сестра.
Один солдат вышел из колонны:
— Бог тебе воздаст, дядя!
— Ты знаешь по-сербски? Я ж говорю вам, люди, что хватает среди них и нашего племени.
— Как не быть, дядя!
— А найдутся, племянничек, еще разумные люди среди вас, помимо тех, что мы сейчас видим?
— Эх, кабы смели! Есть среди нас мужики поумнее иных генералов да графов, дядя. Только стоят за спиной с пистолетами ротные да фельдфебели.
— Что я вам говорил! — воскликнул Тола, обращаясь к стоявшим вокруг людям, и пошел рядом с солдатом, говорившим по-сербски. — А скажи мне, солдатик, если ты знаешь, вот что: зачем этому вашему императору Францу, кроме Вены и такого его государства, понадобилась наша разнесчастная Сербийка, нищая да многострадальная?