— Да я не то хочу сказать… А у меня, знаешь, тогда не было лодки. Бывало приду, когда прилив только еще начинается и шлепаю босиком к кораблю. А когда захочу вернуться на берег, ору какой-нибудь проплывающей лодке. Конечно, лодок здесь снует много, но иной раз пора уже возвращаться, и как на грех — ни одной лодки не видать. Ждешь, ждешь пока появится. Сидишь, как сыч на этой развалине, отрезан от берега. А тут еще дождь польет!.. Вот тогда, конечно, если бы я понадобился кому-нибудь, было бы плохо.
— Ну, уж что это за удовольствие… я бы не стал. Слушай, можно тащить?
— Подожди еще немножко. Мне поначалу тоже бывало беспокойно. А потом привык… Ничего никогда не случалось… Так что, понимаешь… Гляди, какая нынче грязная вода, пожалуй, нам повезет. Землечерпалка здорово намутила за неделю — нам это на руку.
Даже сюда доносится вонь со старой ржавой баржи, она стоит у землечерпалки, полная тины.
— Ну-ка, попробуй…
— Держись!.. — кричит Анри, наматывая веревку на барабан. — Сейчас посмотрим!
Появляются края сети. На дне ее темный круг воды постепенно сужается и исчезает. Трепещется несколько золотистых рыбешек, одна за другой они проскальзывают в ячеи и уходят в море. Две маленькие серовато-красноватые камбалы извиваются, прижавшись к сети в том месте, где снова появляется вода.
— Не вытаскивать? — разочарованно спрашивает Анри.
— Конечно, нет. Такая мелочь! Пусть подрастут!
Анри опускает сеть.
— Не огорчайся, рыба ходит стаями, — утешает Робер. — А теперь особенно — идет мерлан и треска. А как пойдут — только поспевай вытаскивать. Рук не хватит. Попотеем мы с тобой!
— Вот бы хорошо! — говорит Анри, снова бросив взгляд в сторону парохода, ослепительно белого в лучах солнца.
— Сильно перегрузили! — замечает Робер, показывая на подставку, которую стрела крана поворачивает в воздухе. — Лишь бы ребята не дали себя облапошить!
И в самом деле, вопрос о нагрузке подставки взволновал докеров. На глаз видно, что каждый ящик весит килограммов по двести. Сегодня с утра этот жулик Бонасон велел грузить на подставку по пяти ящиков. Значит, уже килограммов на сто превысил норму, установленную по коллективному соглашению, — сама подставка весит не меньше девяноста килограммов. Да и вообще докеры не любят работать с подставкой. Хозяину-то выгодно — экономит на грузчиках, которые работают на пристани, их заменяет автопогрузчик. Машина поднимает подставку с земли, и ей совершенно безразлично, есть ли там ящики или она пустая. Как самый обыкновенный трактор, автопогрузчик подъезжает к подставке, подсосывает под нее свои вытянутые лапы, поднимает ее, потом дает задний ход, разворачивается и отправляется к пакгаузу, а там опускает лапы и ставит груз на землю. Водителю ничего делать не надо, сидит себе улыбается, а на обратном пути ради собственного удовольствия развивает скорость.
— Ты что, на гонках? Людей покалечишь!
— Заткнись! Для тебя же стараюсь, чтобы ты подработал.
— Скажет тоже. Много мы на этом выигрываем!
Автопогрузчик увеличивает безработицу. Грузоподъемные и разные другие механизмы хороши, да только при других условиях. Понятно, дело не в машинах… Но все же случается, что на них смотрят косо. А заодно косятся иногда и на ребят, которые ими управляют.
Больше всех не любят подставку докеры, работающие в трюме. Работа становится тяжелее. Когда Бонасон сказал: «Теперь грузите по шесть ящиков, по пяти — до вечера не кончим», не все прошло гладко. Докеры ворча подчинились. А когда автопогрузчик подвез к пакгаузу тысячу двести килограммов, Сегаль (ну, и красив он с повязкой на носу!) крикнул:
— Гляди, Фор! Ты только погляди, что нам подкатили!
Макс Фор немедленно отправился на пароход и сказал грузчикам, глядя прямо в лицо Бонасону:
— Не соглашайтесь! Они не имеют права! Кроме того, на подставке груз раскачивается. Если сорвется с крюка, ящики полетят на вас и, уж будьте уверены, Бонасон растить ваших ребят не станет! Надо поговорить с подрядчиком. Пошли, Папильон!
Подрядчик Бужо все больше и больше работает на американцев. Прямо специалист стал. Мерзавец этакий!
Докеры замялись. Бонасон всегда нанимал самых смирных, тщательно их отбирал. Но все-таки несколько человек уже стали вытирать руки.
— Раз ты так говоришь, — с деланным смехом заявил долговязый Мушкетер, — мы бросаем!
Но тут Бонасон поднял руку:
— Не скандальте! Грузите по пять ящиков, раз вам так трудно поворачивать зады… Чорт с вами!
Никто не обижается на грубость — все привыкли. Разговор с десятником будет потом, когда придет время. Но всех поражает необычная уступчивость Бонасона. Макс повернулся и подозрительно поглядел на него. Что за этим кроется? Бонасон покраснел до ушей — и так уж красная рожа, а тут стала багровой. Может, он хотел увеличить груз, чтобы угодить хозяину и побольше получить надбавки? Однако это не объяснение. Он всегда старается прижать грузчиков и никогда так быстро не отступает. Наоборот, чем больше докеры спорят с подрядчиком, тем Бонасону и ему подобным выгоднее. Подрядчик так считает — раз докеры протестуют, значит, десятник усердствует. Нет, здесь кроется что-то другое. Бонасон сказал: «Не скандальте». Почему он это сказал? Давно в порту не слышали таких слов. Здесь что-то не ладно.
Макс не может спокойно работать. А ведь про него не скажешь: нервный парень. Стоит только посмотреть на его шею и плечи, словно высеченные из камня, сразу видно, что он человек уравновешенный. Но ему что-то не нравится вся эта история. Казалось бы, сами по себе факты незначительные, однако совпадение их заставляет задуматься… Если бы в порту не ожидали прибытия парохода с оружием, ни одно из этих происшествий, возможно, не привлекло бы внимания Макса. В субботу и вчера какие-то американцы спровоцировали драку на двух танцульках. Немедленно примчались охранники, как будто все было заранее подготовлено. А вчера вечером два американца явились в кабачок «Промочи глотку», где раньше их никогда не было видно, и начали всех задирать. Даже по-французски заговорили: «Не хорошо американца, a? Go home, а?» Конечно, «go home» не совсем по-французски, но в общем — почти. Один янки вытащил из кобуры револьвер и, поигрывая им, положил на стойку. К счастью, среди посетителей были коммунисты. Они сказали другим: «Не связывайтесь! Не отвечайте! Это провокация». Они еще не знали о драках на танцульках, но, видно, поняли правильно. Случись что-нибудь — нагрянули бы охранники. В общем орудуют они так, как будто решили прощупать почву накануне прибытия парохода с оружием, хотят терроризировать людей. Да и субботнее нападение на ферму — либо разведка, либо диверсия. Подозрительно еще другое: именно сегодня утром на конце мола снова поставили караульную будку, и около нее торчат два часовых. А ведь три месяца назад будку сняли, через месяц после битвы против погрузки оружия на «Дьепп». Может быть, слова Бонасона «Не скандальте» связаны со всем этим, хотя еще непонятно, каким образом.
— Хорошо бы подарить жене шелковые чулки. Пусть носит.
— Не глупи, — говорит Макс.
— А что? Сколько они у нас уже забрали! Хоть малость расквитаться!
— Но это не способ. Придет время, мы разом вернем себе все.
— Они бы и не заметили.
— Могли бы заметить и ничего не сказать. А потом, нужно им будет — и какой-нибудь Бонасон держал бы тебя в руках. Я тебе говорю: не глупи!
— Да я пошутил, что ты!
Макса слушают. Ему верят. У всех он вызывает уважение. В нем сочетается сила и мягкость. Невероятная сила и обезоруживающая мягкость. Макс очень любит физическую работу, ему доставляет удовольствие, сжав зубы, рывком поднять какую-нибудь тяжесть так, чтобы кости затрещали. А говорит он тихо, спокойно, все движения размеренные, плавные. Сердце у Макса, как говорится, на ладони. И на какой ладони! И как не удивляться, когда этот силач бывает в задумчивом настроении. Больше своих товарищей он любит в минуту передышки помечтать среди портового шума и гама. Нравится ему этот разнообразный шум, неразрывно связанный с работой докера. Но Макс мечтает о том времени, когда работа будет совсем другой, не то, что сегодня… По душе Максу и беспрерывное движение на пристанях, гудящий поток, захватывающий, вызывающий почти головокружение, — особенно, когда ветер, дым и стрелы подъемных кранов вертятся в одну сторону… По душе Максу и медленное покачивание пароходов, стоящих у причала, мерное поскрипывание якорных цепей… Партии принадлежит все его существо — и могучая физическая сила и твердость души. Вступил он в начале 1944 года. Трудное было время. Требовалось большое мужество. И большая любовь. Однажды он нечаянно обломал край стола, сжав его рукой, чтобы сдержать слезы, когда при нем читали: «…если бы мне пришлось начать жизнь снова, я пошел бы по тому же пути»[13]. Перед глазами его встал воплощенный образ партии.
13
Из предсмертного письма Габриэля Пери, растрелянного гитлеровцами в 1941 году. — Прим. перев.