— Ничего страшного не будет, — говорит он. — Отойдите немножко. Сейчас выбегут остальные. Кричите: «Эй, эй!» Они и шарахнутся в сторону.
В темноте со всех сторон доносится мычание разбежавшихся коров — должно быть, мчатся, спотыкаются, падают, разбиваются и пугаются собственной крови. В старину бывало к рогам коров прикрепляли смоляные факелы и выпускали ночью на берег — пускай в диком страхе носятся между скалами, сбивая с толку огнями вражеские корабли…
К счастью, пришли женщины. Дорогой они не встретили бегущих коров и не знали, что случилось.
Во всех соседних деревнях и на одиноко стоящих фермах заливались лаем собаки.
Из хлева вырывается еще одна корова. Несется вскачь и, как слепая, натыкается на стену. Криками люди погнали ее в поле, на территорию военного склада.
— Все перекалечатся! — стонет Гранжон.
— Эх, вы! А еще людьми называетесь!.. — кричит кто-то по адресу охранников.
Защитники фермы вновь выстроились посреди двора, и хотя никто не подал команды, все двинулись разом, прямо на черную шеренгу солдат. Наступали медленно, но уверенно…
В шеренге охранников смятение.
Теперь темнота страшна для охранников, они стараются разглядеть, что в руках у докеров, у крестьян, у металлистов…
— Надо с ними покончить… — слышатся голоса.
— Да поскорее. Может, еще успеем поймать скотину!
Не успели пройти и трех метров, как зарычали моторы. Охранники удирают.
Брошенные напоследок бомбы со слезоточивыми газами не долетели до людей.
Сквозь поднявшийся с земли едкий туман видно, что охранники удрали все до одного.
Поймать удалось только десять коров. Они тяжело дышали, были все в поту, от них валил пар. Пришлось отвести их на соседние фермы — на ферме Гранжона в хлеву, несмотря на открытые окна, стоял противный запах, щипало глаза и горло. В первом стойле от разорвавшихся бомб растеклась по полу скользкая лужа. Но если плеснуть водой, пожалуй еще хуже будет…
Остальных коров придется искать поутру, когда рассветет. Может, они убежали далеко.
Раненых оказалось только двое: Гранжон и Сегаль. У Сегаля ссадина на носу — охранник ударил прикладом, и Сегаль все вытирает платком кровь, приговаривая:
— Пустяки! Хорошо, что легко отделался.
У Гранжона дело серьезнее: рассечена левая бровь. Должно быть, обо что-то ударился, но обо что, сам не помнит. Придется позвать доктора. А сейчас он сидит в кухне верхом на стуле, и невестка пробует остановить кровотечение перекисью водорода.
— Элен, мне же больно! — кричит Гранжон.
— Скажите, пожалуйста, какой неженка, — говорит Ноэль.
— Потерпи немножко, пощиплет и пройдет, — успокаивает Элен.
Жена смотрит на Гранжона суровым взглядом, осуждая противозаконные действия мужа. Все-таки, что за баба! Вот чучело! Ну хорошо, пусть противозаконно, пусть непорядок! А что же она думает, — тебя грабят, а ты кланяйся и благодари?
Всем оставаться на ночь не для чего. Только еще половина восьмого, но надо решить вопрос теперь же — Анри должен ехать на собрание и перед отъездом хочет все организовать.
— Сегодня, надо полагать, они уже не сунутся, — говорит Гранжон.
— Значит, достаточно десятерых. В случае чего опять пустите в ход пилу.
— Кто остается? Молодежь? Бертен, останешься?
— Да я хотел пойти на танцы.
— Ах да, ведь сегодня вечеринка, танцы. Завтра сочельник.
— Назначьте меня на другой день, ладно.
— Я останусь, — заявляет Юсуф. — Что для меня танцы!
— На другой день? — спрашивает Бертранда у Гранжона. — Это что же? Так будет каждую ночь?
— Да-с, каждую ночь, если потребуется, — раздраженно отрезал Гранжон. Красная опухоль над бровью придает его лицу очень сердитое выражение. Но жена не унимается:
— К чему все это? Все равно придется выехать.
— Почему ты так решила? — гневно кричит Гранжон и глядит на Анри и на всех стоящих вокруг людей, словно ищет у них поддержки. — Почему ты так решила? — повторяет он уже спокойнее.
Кричит он только для того, чтобы убедить самого себя.
— Это тоже зависит во многом от парохода, — подала свой голос Полетта.
И только тут Анри заметил жену. Он подошел к ней и тихо сказал:
— И ты пришла! Со мной вернешься или останешься?
— С тобой вернусь.
— Только я на велосипеде.
— А ты посади меня на раму…
Анри идет к Гранжону проститься. Тот смотрит на него, подмигивая одним глазом. Второй глаз заплыл, а ранку не разглядишь — очень уж густые у него брови.
— Ну, до скорого!
— До свидания! — отвечает Гранжон. — Я у вас в долгу. За мной не пропадет.
Ноэль поглядел, как Анри и Полетта уезжают вдвоем на велосипеде, и вспомнил, о чем он хотел поговорить с Гиттоном.
— Послушай, может ты недоволен, что мальчишка берет твой велосипед, когда приезжает навестить меня?
— Нет, что ты! — отвечает Гиттон.
А Ноэль надеялся услышать другой ответ.
— Ну все-таки. Иной раз, поди, велосипед тебе самому нужен, а мальчишка выпросит. Наверно, уж бывает так. Вот мне и пришло в голову подарить к рождеству… Словом… купил я по случаю велосипед — тут, в деревне, один парень продавал… Ну, я купил и сам перекрасил. Он, пожалуй, высок для мальчишки, придется на педали что-нибудь набить… Да ничего, сойдет… А мальчику-то можно сказать, что мы с тобой вдвоем купили…
Это уж Ноэль добавил, чтобы не обидеть Гиттона. Он часто думал, что Гиттон ревнует к нему своего приемыша. Именно потому, что Поло ему не родной сын. Может быть, и старик Ноэль меньше» привязался бы к Поло, если бы мальчик не был сироткой. В общем, мальчишка — ничей. Почему бы ему не быть и приемным сыном Ноэля.
— Спасибо! Большое тебе спасибо! — говорит Гиттон, положив руки на плечи старику. — Мальчишка-то как обрадуется!..
— Может, он теперь почаще будет приезжать, — вставляет Ноэль, пользуясь своим выигрышным положением. — Знаешь что? Отвези ему велосипед сегодня. Он давно уж стоит у меня наготове…
— Да я же сам на велосипеде, — отвечает Гиттон. — Как я поеду в темноте со вторым?
— А я на что? — прерывает его Жанна. — Я ведь тоже умею ездить… Я на нем и поеду. В темноте можно и на мужском. Ничего!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
В гостях
Анри уже хотел было нажать кнопку звонка, но Полетта схватила его за руку:
— Знаешь, я жалею!.. Ну, зачем мы вместе пришли? Лучше бы порознь… А то будто с визитом явились. Господин Леруа с семейством! Непривычно нам это…
— Ну, будет уж тебе. Не волнуйся. Раз пришли, так уж пришли.
Дверь открыла мадам Деган. На ней был длинный халат из розового пике и домашние сафьяновые туфельки без задника — такие туфли продают арабы на базарах. Мадам Деган поминутно поправляла свое розовое одеяние — халат все расходился у шеи. Красивый халат. Вот бы такой Полетте! Очень был бы ей к лицу.
Анри и Полетта подталкивают детей вперед — они помогут начать разговор.
— Здравствуйте, мадам Деган, — робко говорит Полетта.
— Мы тут наследим на полу, все перепачкаем, — замечает Анри, посмотрев на ботинки ребятишек. — На улице тает. Оттепель.
— Что? Наследить боитесь? Поглядите-ка лучше на меня! — весело кричит Деган. И как всегда при нем сразу исчезает натянутость. Доктор работал в саду и, войдя в дом через веранду, появился в конце коридора. Он и в самом деле весь перепачкался: коленки в снегу и в глине, руки красные и мокрые; с грубых сапог на каучуковой подошве стекает жидкая грязь.
— Вот я, действительно, наслежу, побольше вашего. Сейчас во дворе дрова пилил. Принимайте пильщика.
Следом за отцом прибежал такой же грязный Пьеро.
— Я тоже пилил, — гордо заявляет он.
— Идите все-таки на кухню, — кричит им мадам Деган.
— Право, напачкаем мы вам, — повторяет Анри.
Все семейство Леруа вытирает ноги о резиновый коврик и следует за Деганом на веранду.
— А утку-то вы забыли у меня в машине! — сразу же говорит доктор и, показывая лукавым взглядом, что сам не верит ни одному своему слову, шутливо добавляет: — А еще говорите, что докерам есть нечего?