Портье наблюдал за ней, стоя за своей конторкой. Он вспомнил ее другой, какой она была, когда приехала. Невероятными казались происшедшие в ней перемены. Где были теперь ее прежние черты — кокетливая походка, раскатистый смех, как будто весь мир ей подвластен, соблазнительные повадки — она садилась, весьма умело демонстрируя свои колени, — все это исчезло, как в воду кануло. Что раньше пропало? Громкий голос, уверенный взгляд? «Иностранец не выдерживает контакта с нами», — думал портье. На эту тему он мог бы долго разглагольствовать. Ну, скажем, эти поносы у английских туристов. Даже ночью приходится срочно звать врача. Или лихорадка на губах у французов, нарывы, трещинки. Противно на это смотреть. А как они быстро теряют свой лоск, корректность, особенно если подольше тут поживут. Уже без галстука в ресторан, уже засученные рукава… Вульгарно… А действие солнца на шведок! Просто беда! Сицилия всех их выворачивала наизнанку, как будто их приканчивает контакт с нами. В чем тут дело, может, воздух?.. Победителей тоже одолели желудочные заболевания во время высадки. Выдерживали только мусульманские наемники. Наверно, нищета Ислама не меньше, чем на юге Италии. По ночам они плясали и играли на флейтах, а заболевшие начальники маялись в реквизированных домах. Но зачем возвращаться к прошлому? То, что делается с американской туристкой, — это иное. На душе у нее скверно, портье это видит.
— Палермо расстраивает нервы, — говорит он обычным сентенциозным тоном, соответствующим его профессии.
Ни капли удивления по поводу исчезновения Кармине ни в выражении лица, ни в тоне голоса, но Бэбс инстинктом чувствовала, что он об этом знал. Она робко спросила:
— Нет ли мне почты? — ожидая, что он разговорится. Ей трудно было скрыть свое смятение.
— Почты? Нет, не было. Палермо изводит нервы, — опять повторил портье.
И Бэбс ушла, отупевшая от пережитого.
Ах, какая была тяжкая ночь! Глядя в окно на пустую площадь, Бэбс представляла себе самое худшее: Кармине убит или Кармине убийца. И чувство, которое она при этом испытывала, было не волнение, не грусть, а просто ненависть. Она уже ненавидела этого человека и мечтала только о том, чтоб вернуться домой, чтоб быть среди людей, которые ее понимают. Слезы струились по лицу. Словно обрушился послегрозовой ливень, насыщенный всей болью, что скопилась в ней с тех пор, как она покинула Нью-Йорк. Сколько разочарований подряд — сначала эта потогонная баня — Сицилия, этот затерянный мир, поглотивший всю ее уверенность в себе, ее мечты, ее счастье. Все исчезло, потеряно навсегда. И взамен осталось Палермо, его зловонные улочки, руины и ужас, который Бэбс ощущала при каждом шаге, и этот новый, неизвестный ей Кармине, муж, не ночующий дома, а днем валяющийся на кровати, стонущий от кошмаров. Их споры, его грубости. А этот неслыханный скандал на рынке, вопящие женщины, побоище, удары, ярость, нож… И теперь Бэбс одинока. Одного этого хватит, чтобы потерять рассудок. «И все из-за него, этого хама, проклятого иностранца». Все ее чувства были оскорблены. Кармине и Палермо, Палермо и Кармине уже стали для нее синонимами этого ада, затянувшегося дурного сна. Зачем она здесь, что за дурь ее привела сюда?
Целую неделю Бэбс провела в ожидании, в тоске, сдержанность ее покинула. Бэбс была готова высказать свое возмущение первому встречному. Так и вышло.
При слове «полиция» дежурный с этажа побледнел.
— Не делайте этого! — вскричал он. — Здесь все улаживается без полиции. Ей тут нечего делать.
Бэбс с ужасом смотрела на него.
— И вам не стыдно? — крикнула она. — Вон отсюда!
Руки ее дрожали. Она едва сдерживалась, чтоб не вытолкать его из комнаты.
— Но ведь вы сами, мадам, хотели со мной посоветоваться, — сказал он с жалобной ноткой в голосе.
Бэбс попросила позвать портье.
Портье явился, как всегда спокойный, улыбающийся.
— Что делать дальше? — резко спросила она.
Он был шокирован.
— С кем я говорю? — повторила Бэбс. — Отвечайте! Мой муж исчез. Исчез. Понимаете?
— Зачем об этом кричать? — проворчал он. — Думаю, что он в полной безопасности.
— Вы что-нибудь знаете? — спросила Бэбс.
Портье окинул взглядом комнату, дабы удостовериться, что его никто не слышит, и, посмотрев на Бэбс, проговорил:
— Здесь всегда все известно.
Если верить ему, «Броччериа гранде» кишит честными людьми, всегда готовыми оказать услугу. Портье называл их «хорошие ребята», «люди преданные». А что они делают, эти «хорошие люди»? Да ничего. Но достаточно посмотреть на них, все понятно.
— Понятно? — спросила Бэбс. — Что же понятно?
Портье пожал плечами.
— Все.
Потом разъяснил:
— У меня есть там друзья… — Все это говорилось многозначительно. Сперва он покачивал головой: «Хорошие ребята…» Потом морщил лоб, пытаясь вспомнить, что же они делают: «Да ничего». И под конец мигнул: «У меня есть там друзья». На мгновение лицо его осветилось искренней радостью, как будто эти друзья, на которых он намекал, много значили в его жизни. Потом уголки губ опустились и в грустной гримасе он выразил сожаление, что не может сказать об этом подробней.
Бэбс заметила, что портье говорил о торговце жасмином с явным огорчением в голосе: «Джиджино! Сорная трава, крапива, пырей!» Или еще: «Да это просто босяк, его мать так с ним мучается». Или еще так: «Такой мерзавец, он получил в этой драке по заслугам». Но Кармине портье поддержал без оговорок. И о нем он говорил в ином тоне. «Вот человек, — повторял портье, — которого Америка не испортила». Он сказал это раз и повторил снова, пока Бэбс не закричала:
— Хватит! При чем тут Америка? Разве она отвечает за вашу распущенность, за ваши нравы? — Этого Бэбс уже не могла снести. Патриотизм Бэбс всегда был фанатичным. Так было принято в ее кругу, но убедить других она не умела. Когда с красивой дрожью в голосе (согласно лучшим традициям своей среды) Бэбс говорила «наши мальчики», подразумевая тех парней, которых Америка впутывала в свои военные авантюры, то, что бы она ни рассказывала о них, выглядело неубедительно, как-то неискренне, и казалось, что она совсем не думает об этих мальчиках, что они ей безразличны. Это красивое вибрато пускалось в ход и при разговорах о курсе акций на бирже, об интересах своих приятелей, которые наживались на таких войнах. У Бэбс был редкий дар скрывать свои настоящие мысли. Она умела ловко прятать их, и все же сомнения у тех, кто ее слушал, являлись часто.
Вот почему она ограничилась коротким «Хватит!» с возмущением в голосе, презрительная мина дополнила эту реплику. И все. Это ее собеседник заметил.
— Да, — сказал портье, смотря на нее. — Палермо расстраивает нервы. Во что вы превратились в такое короткое время? Значит, мы скверные люди. Никогда не научимся жить, как другие.
— Вы сами этого не хотите, — сказала Бэбс.
И попробовала снова рассмеяться, как прежде, громко, звонко.
— Тут не над чем смеяться, мадам, — сказал портье, — смешного нет. Живем не так, как все, потому что кровь горячая, да и законы наши не подходят. Сицилия не уготована для счастья.
— Как же быть? — спросила Бэбс.
Он беспомощно развел руками.
— Да, вот так, ничего не поделаешь, — сказал он. — Так и будет.
На следующий день он вручил Бэбс счет за «мелкие услуги».
— Поверьте, — сказал он, — я изо всех сил старался.
Но он не счел нужным ничего добавить, а Бэбс не просила его высказаться подробней. «Странности туземцев», как она их звала, стали ей безразличны.
Сейчас она готовилась проститься с Сицилией, к ней вернулся разум.
Океанский пароход, совершающий круизы, готовился отплыть в Америку через Неаполь. Бэбс не сразу решилась. Но после того как портье расписал роскошные условия, которые фирма создала для пассажиров, предоставив письменные столы и телефоны в распоряжение тех пассажиров, кто так предан своим профессиональным обязанностям (эта формула весьма понравилась Бэбс), она позволила себя уговорить. Портье также сказал, что каждое утро на судне сообщается курс биржевых акций, понимая, что этот аргумент — признак того порядка и серьезности атмосферы, которые произведут на нее большое впечатление.