— Ах ты, дрянь, трус, негодяй! — пинал он еще дрожащего капитана. — Что ж ты под лавку залез? Что штурвал бросил? За что я тебе плачу?
— Не могу, не могу, — скулил в той же позе капитан. — Проклятие на этом корабле, проклятие.
— Ах ты, суеверная дрянь! Что, в первый раз в море? А ну, вставай, выправляй курс, вперед на Тирренское море.
От визжащего крика Мниха все очнулись; что еще слизало с борта, не особо волновало, главное, не досчитались еще двоих, в том числе и одного в феске.
— Может, и мы привяжемся цепями, — дрожащим голосом предложил оставшийся на борту последний в феске.
— Я тебе «привяжу»! — закричал доктор. — Кандалы на тебя надеть надо, рабское клеймо на лбу поставить: трус, подонок! Не такими наши предки были! У, зажрались — свиньи! Вставай! — он схватил сотоварища за шиворот. — Ты что думаешь, просто так великое Божие послание нам досталось?! О, выродки, в кого вы уродились? Не такими были наши отцы! Вон, посмотри на Астарха! Тебе не стыдно? Тебе бы деньги считать да задницу Сары обнимать. Иди, сторожи Сундук, глаз с него не спускай.
Правда, ни черной феске, ни тем более остальным до Сундука ныне дела нет, все по-прежнему, с нескрываемой опаской смотрели назад, на восток, откуда ожидали очередную волну, ведь кто-то в страхе шепнул: «Бог любит троицу».
У Астарха свои Боги, да и устал он неимоверно, и жара более чем на других давит, он не местный, к ней не привык, и вроде все спокойно, только вновь мерно весла скрипят, а посему он вновь улегся в тени у борта, и только сладко заснул, как вновь душераздирающий вопль. Он вскочил, в страхе глянул за корму — ничего, а все, затаив дыхание, смотрят в ужасе на север. Там, на горизонте, в расплывчатом голубоватом мареве, как на голубом огромном полотне, появляются сложные и быстроменяющиеся изображения. Идет какая-то битва, будто рубят головы, кого-то преследуют, и все смешалось — люди, кони, и все это в песчаной дымке.
— Проклятье, это Божье проклятие! С вами проклятие! — первым по-сумасшедшему завопил капитан. — Спасайтесь, бегите с этого проклятого корабля, — был он в крайней степени истерики.
— Спокойно, без паники, все остаются на своих местах, — заметался на палубе Зембрия Мних. — Это мираж, только мираж.
— Фея, морская Фея! — лихорадочно орал капитан. — Проклятие! Это проклятие! Спасайтесь! — и он первым бросился за борт.
За ним бросился последний в феске, следом двое свободных, гребцы не смогли — крепко привязаны. Астарх в крайнем страхе тоже глянул за борт; блестящая на солнце, ровная, тихая поверхность воды его тоже манила спокойствием, да он воды боялся, плавать не умел, и пока колебался, спасла рука Мниха: «Ты-то куда? Боишься — не смотри».
Так и поступил Астарх, бросился на дно, прикрыл в ужасе голову, так чтобы ничего не слышать и не видеть. И гребцы подергались, повизжали, и как один полегли сплошным ковром. И лишь Мних в наступившем диком безмолвии с упрямой стойкостью глядел на призрачное видение; знал, что это неспроста, небесный знак — вызов, очередной этап борьбы за жизнь, предвестник новой бури.
— Терпеть, терпеть, — шептал доктор, а видение все расширялось, становилось четче, контрастней. — Боже! Так это Константинополь… дворец, храм… А это Ана… ее за золотые волосы волокут… а этот, маленький. Неужели Остак? Нет! Не-е-т! Только не это-о-о! — бешено закричал Мних и, чувствуя резкую боль, распирающую виски, он схватился за голову, сделал несколько неуклюжих шагов в сторону Сундука. — Заберите, отдам все, — последнее, что выдавил он, и теряя от внутреннего удара сознание, повалился, ударившись той же головой о край Сундука…
Позже, уже на закате, когда вроде все уже угомонилось, и лишь мелкие волны ласково бились о борта, Астарх в очередной раз по подсказкам доктора перевязывал ему голову, а Мних при этом говорил:
— Если бы не эта рана, не ушла бы кровь, мне конец, а может, еще хуже — парализовало бы… Хе, а так Сундук спас, видать нужен я ему… А нужен ли он мне? Не знаю. — И совсем тихо, так чтобы Астарх не слышал. — Зато твердо знаю — я нужен Остаку, он в беде. Он пусть и не родной, да любимый, единственный мой след на этой земле, и я обязан дать ему будущее, а не этим потомкам моих трусливых, алчных сотоварищей.
К счастью, последующая ночь выдалась тихая, спокойная, так что все отдыхали, спали, приходили в себя от потрясений. А на рассвете Мних уже бегал с перевязанной головой по кораблю; то задумывался на корме, то бежал на нос, то глядел на солнце, то определял ветер, то кидал что-то в море, следил за течением; то же самое делал ночью, глядя на звезды, и так ровно сутки — сделал вывод:
— Я в навигации не знаток, заблудимся, заплывем черт знает куда… Значит, курс придется менять. Плывем все время в видимости берега передней Азии, до Кавказа и Крыма, там тоже друзья. Оттуда по Дунаю до середины Европы, а там — до сокровенных Альп рукой подать!
— Может, в каком-либо порту наймем людей, а я у Босфора сойду? — о своем, страшно довлеющем заговорил Астарх.
— Никаких портов, как приговор, суров тон доктора, избегаем любых контактов; ты сойдешь только со мной. А Босфор — самое опасное место, пройдем мимо Константинополя — дальше будет проще… Слушайся меня, ты мне очень нужен… впрочем, как и я тебе.
Отныне Зембрия Мних капитан и бортовой лекарь, а остальные функции — от повара до санитара — исполняет Астарх, правда, и ему доктор частенько помогает, черновой работой он не гнушается, и так они оба выматываются, что порой завидуют участи гребцов, на которых нагрузка легла тоже колоссальная; отдых — днем, когда солнце в зените, а всю ночь весла скрипят, гребут посменно. Днем как можно дальше отходят от берега, ночью, боясь заплутать, приближаются. На удачу погода спокойная, ветра и волн почти нет, идут бойко. В одну ночь никто не спал, все гребли изо всех сил, удачно прошли из Эгейского в Мраморное море через пролив Дарданеллы. Здесь путь севернее, и попрохладней, и ветер резвист, и море слегка дыбится, и облака на небе появились.
Впереди основное препятствие — Константинополь, пролив Босфор, где круглые сутки дежурят военные и таможенные корабли Византийской империи, все проходящие суда проверяют, дань собирают.
— Эх, нам бы туман, иль хотя бы хороший дождь, — все мечтал Мних.
Туман в это время года большая редкость, а вот дождь, точнее гроза, взволновавшая море, как по заказу, прямо к ночи случилась; и не только огней Константинополя, но даже что перед носом творится, не понять. Босфор в три раза короче Дарданелл, и они обязаны его миновать за ночь, правда, каков курс — неизвестно, только Мних еще выше срывая свой тонкий голос, надрывается: «Вперед, вперед!», и лишь от скользящего удара и вопля людей поняли — протаранили другой корабль, и не обращая на это внимания, продолжали тот же курс, и когда волны стали помощнее и корабль сильно закачался, Мних ликующе закричал: «Босфор позади, мы в открытом Черном море!». Однако ликование было преждевременным — вода на борту уже выше щиколотки, и не от дождя, соленая, и она все выше и выше, стремительно прибывает, видимо от удара брешь. Так оно и оказалось, прямо на носу пролом, и Мних с Астархом ничего предпринять не смогли. И тогда доктор, видя, как корабль дает крен, осадку на нос, не потерял самообладания; в чуть забрезжившей дымке зари отдал команду — направо, надеясь подойти к азиатскому берегу, подальше от Константинополя. И вскоре весь экипаж ахнул, а потом в оцепенении застыл: только чудом их пронесло мимо огромной, нависающей, мрачной, как голодный великан, скалы, а следом, мимо еще одной, еще громадней, такой же черной. И никто уже не греб, корабль, потеряв управление, был полностью во власти стихии, и лишь Мних до сих пор не сдавался — все кричал; больше чуда не произошло. Астарх, до ужаса боявшийся воды, с трудом держался на ногах, но еще чувствовал опору, как вдруг бешеный удар, и кувыркаясь, он напоследок услышал предсмертный душераздирающий крик привязанных к кораблю гребцов-рабов, следом он еще обо что-то твердое ударился, и, наверное, впервые в жизни так беспредельно испугался, что, задыхаясь, из последних сил хаотично замахал конечностями, уже порядком наглотавшись противной жидкости. И все-таки он умудрился выплыть, неумело бултыхаясь, попытался приблизиться к чернеющей глыбе, а волна его подхватила, с силой шлепнула о твердь, и нет чтобы выбросить на берег, а по остроконечному каменистому дну потащила обратно, в леденящую глубь. Лишь благодаря природной силе ему удалось всплыть, и вновь крича, бултыхался, уносимый свирепой волной к той же скале, и, чувствуя мучительный конец, уже был в крайнем отчаянии, когда мясистая рука обхватила его шею сзади, и он лишь по свистящему дыханию и жесткой щетине в затылке понял — это Мних, и его тонкий, теперь как никогда ранее родной голос: