Спустя десятилетия, когда не было в живых ни сына, ни внука, я сжег воспоминания Щепы, так и не прочитанные ими, оставив потомкам девственное поле для догадок, домыслов и споров о Рюрике, варягах и первых робких шагах зарождающейся державы. Но боюсь, чем дальше разгоняется ход истории, тем реже они оглядываются назад, и тем меньше истины открывается им в сгущающейся дымке прошлого. Хотя, не этого ли я и хотел, уничтожая единственный документ, написанный не рядовым очевидцем тех далеких и важных событий.
13.
Меня всегда интересовали внутренняя суть вещей и явлений, новые языки и необычные люди. Я относился ко всему с интересом, но без должной деликатности, главным для меня было проникнуть в сердцевину предмета или человеческой души и разобраться в ней, как охотник разбирается в запутанных следах хитрого зверя. Если меня привлекала вера – я должен был понять, что лежит в основе ее – страх, незнание или привычка, привитая старшими поколениями; если меня притягивал какой-то человек – я не успокаивался, пока не раскрывал мельчайшие механизмы, приводившие одностороннее притяжение в действие. И, теперь все чаще я успокаивался лишь тогда, когда раздражающее наречие чужеземца становилось приятно убаюкивающим, словно колыбельная песня матери, а чувства заинтересовавшего меня человека превращались в податливое лыко. Меня не любили за дотошную назойливость, за возможность оказаться податливым материалом для возведения чего-то неведомого, опасного, оскверняющего, а Пелгусий даже считал мою страсть к неограниченному никакими рамками познанию вредной для устоявшегося уклада славянской жизни.
Докапываясь до сокровенных тайников человеческой души, я сталкивался и с ее благородством, и с бездной пороков, прикрытых учтивостью, лестью и добропорядочностью. Со временем меня перестало волновать и то и другое, и ко всем проявлениям людской сущности я стал относиться и без распаленного зуда нетерпимости, и без рабского унижающего благоволенья.
«Человек, что огонь, – говорил Пелгусий, – может согреть, а может обжечь». – Так-то оно так, но вот что регулирует это пламя – Пелгусий или не знал, или не хотел делиться своим знанием.
Что ж, когда шестеро варягов откликнулись на призыв юного Олега, я уже не хуже старого волхва разбирался в хитросплетениях человеческих характеров и без труда читал книгу жизни по морщинистым лицам.
Свенельд среди прибывших воинов был самый загадочный и незаурядный, но я сразу же почувствовал его неоспоримое превосходство над моими навыками и знаниями, и, с сожалением, ощутил тщетность своих попыток распознать его тайну. Я испугался внутреннего противостояния с ним, что со мной случилось впервые, и мне даже не пришлось укрощать свою страсть к исследованию человеческих судеб.
Рюрик представлял собой кладезь разнообразных достоинств и недостатков, постепенно выплескивающихся наружу по мере моего наблюдения за ним. Я рассмотрел бесчисленное количество пока не затронутых, а, значит, и неведомо как звучащих струн его души – и мне стало ясно, что я привязан к нему прочнее, чем Пелгусий к безмолвным идолам.
Что же касается Синеуса и Трувора, посланных вместе со мной за варяжскими дружинами, то они представлялись мне одноцветными осколками в мозаике заморского мира, одноликой тенью старшего брата.
За время плавания мне удалось выведать у Трувора, наиболее открытого из варягов, историю рода Рюрика. Синеус же почти все время молчаливо сидел у кормила, тут же засыпая в редкие минуты отдыха, и все же через третью ночь, подмешав в воду бесследно растворяющийся, безвкусный порошок, позаимствованный у Пелгусия, я попытался вызвать его на откровенность.
– Куда мы плывем, Синеус?
– Мы должны найти остров.
– Он же исчез, и искать его бесполезно.
– Я говорю не о нем.
– Послушай, Синеус, я должен знать, что мы ищем, у нас общая цель, и, мы одно целое, как две руки у человека!
– Пожалуй, ты прав!
– Так куда же мы плывем?
– Даже Трувор не знает куда.
– Ты хочешь, чтобы я подозвал его к нам?
– Нет.
Я стал сомневаться в действии расслабляющего порошка Пелгусия – нервы бессменного кормчего были измотаны до предела, но снадобье оказалось бессильно перед человеческой волей, взявшей вверх над усталостью и помутнением рассудка. Но все же плотина недоверия была прорванана следующий день, когда солнце зашло за тучи, и катящиеся навстречу нам волны стали вырастать до устрашающих размеров.
– Много лет назад, когда Трувор только-только был опоясан мечом, наш остров затрясло, и южная равнинная часть его, на которой находились скромные посевы ржи, ранее отрезанная от остальной суши неглубокой трещиной, на глубину длины стрелы ушла под воду. – Рассказывая, Синеус не отрывал взгляда от разбушевавшихся волн. – Мы остались без хлеба, рыба как заколдованная обходила нас стороной – угроза голода нависла над истощенным родом. Отец Рюрика, взяв с собой несколько воинов, среди них Рюрика, Свенельда и меня, загрузил ладью добычей, захваченной в последнем походе, и отправился по одному ему известному пути к крупному варяжскому поселению.
– Как оно выглядело?
– По-моему, это был крупный остров, место сбора драккеров для далеких совместных походов. Мы не увидели ни стен, ни башен, как в южных городах, но дымки от очагов простирались до самого горизонта.
– Что еще запомнилось тебе?
– Ничего. На сушу отец Рюрика выбрался в одиночестве, он же привел людей, которые выгрузили привезенные нами трофеи в обмен на сотни мешков зерна.
– И ты думаешь найти варяжский остров спустя десяток лет?
– Когда мы отчалили от родного берега, Свенельд, оказавшийся рядом со мной, прошептал прямо в ухо: «запоминай и будь внимателен». С тех пор и без его напоминаний я ни разу не сбился с пути.
– Он очень предусмотрительный ваш Свенельд! – укол сожаления о недоступности Свенельда ужалил мое сердце, но боль тут же улетучилась, едва я вспомнил о Рюрике. – Язык жителей острова был вам понятен?
– Мы слышали лишь несколько фраз, они были понятны, хотя отдельные звуки и резали слух.
– Ни разу впоследствии вы не встречались с другими варягами?
– Нет.
Нас бросало по волнам, словно щепку, то вверх, то вниз, желудок выворачивало наизнанку, а тело на гребне волн становилось тщедушным и невесомым. Но стихия шторма, бушующая неподвластно человеческому разуму, не ужасала, а притягивала своим необъятным и всепоглощающим могуществом. Наши спутники, за исключением Трувора, обессилев от качки, уже не подчинялись призывам медного диска и бросили весла, скорчившись на гребных лавках то ли от желудочных колик, то ли от предчувствия неминуемой смерти. Синеус стоял на корме ладьи и, продолжая управлять ею, пытался держать курс поперек накатывавшимся волнам, видя в своем упорстве единственный шанс для спасения. Я постоянно держался рядом с кормчим, и странно, что в ревущем море мы с ним прекрасно слышали и понимали друг друга. Именно с тех пор Синеус стал относится ко мне без маниакальной подозрительности, а я признался, что ошибался, считая его недостойным моего исследования.
– Мы погибнем?
– Не знаю, Один разгневался за мое отступничество, а ваши боги пока мне не помогают.
– Я никогда не думал, что сгину в соленых волнах.
– Мы почти достигли цели, но сейчас надо не дать буре отправить нас на дно. Растолкай их, – Синеус кивком головы указал на русичей, – пусть вычерпывают воду.
Весь день волны старались перевернуть ладью, но к вечеру пенные завитушки на их гребнях исчезли, и буря перестала казаться страшной и непреодолимой. Мы все почувствовали перемену в характере стихии – ладья теперь не возносилась, словно утка с гребня на гребень, а острым носом разрезала успокаивающиеся волны. Ночь вызвездила щедрым урожаем и помогла нам не сбиться с правильного курса, но Синеус по-прежнему выглядел удрученным и мрачным. Теперь он нуждался в общении со мной, томясь сомнениями, терзавшими его душу с начала нежданного путешествия, и только варяжская натура не позволяла ему первому продолжить доверительную беседу, начавшуюся во время бури.