Голос рыцаря остался прежним, от него только что не дребезжали шлемы и части доспехов, разбросанные по двору, и лишь по голосу можно было узнать рыцаря Фата-Морганы: его лицо было чистым, с мокрых волос капала вода. Исчезла маска из крови и грязи, исчезло пьяное чудовище, рубившее вчера столы и перепугавшее Кристину своим оглушительным ревом. Рэндери точил меч и пел, поглядывая на дорогу за распахнутыми воротами замка, и в его глазах мешались веселье и тревога.
А шут смотрел на него из своего ненадежного убежища — и почему-то не испытывал к трубадуру ненависти и отвращения, как ко всем остальным, прежде так восхищавшим его, «добрым рыцарям». Может, песня была тому виной, только Юджин напрасно твердил себе, что ему ли не знать: нет на свете никаких добрых рыцарей, а есть лишь убийцы, свиньи и скоты…
Рэндери замолчал и стал со свистом вращать меч над головой. По свисту определялось, хорошо ли заточен клинок, и трубадур, по-видимому, остался своим доволен. Он сунул меч в ножны, подобрал железную перчатку и побрел по двору в поисках второй, бодро чертыхаясь оттого, что никак не может ее найти…
Шут понял, что странствующий рыцарь собирается в путь.
Силач и победитель, верхом на могучем коне, скоро он отправится навстречу подвигам и приключениям, а шут останется шутом на залитом вином дворе, потехой для человека, оскорбляющего его сестру… Как должен был бы поступить рыцарь (которым он еще недавно хотел стать) с подобным человеком?
Шут хотел в который раз броситься на эту мысль и придушить ее, но не успел этого сделать.
Страшный рев потряс стены замка и гулко раскатился над двором: так мог бы реветь запертый в винном погребе великан-людоед, в ярости круша пустые бочки. Некоторые рыцари очумело приподняли головы, Кристиан Рэндери прервал поиски перчатки и с интересом обернулся к дверям замка.
Новый порыв рева, в котором уже можно было различить отдельные проклятья, вынес из дверей старуху, приставленную Робертом Львом к его «жестокой донне».
Крестясь и приседая, старуха распласталась по стене, а в следующий миг из двери вывалился сам Роберт Лев, и, подобно настоящему льву, с рычанием пал на четвереньки. В отличие от Рэндери он все еще находился во власти вчерашнего веселья, и вид у него был — хуже некуда. Волосы и усы Льва торчали дыбом, одна щека была ярко-красного, другая — мертвенно-белого цвета; одежда графа выглядела так, словно его долго жевало какое-то чудовище, но, не прельстившись вкусом, выплюнуло обратно, к тому же ее украшали густые потеки вина, словно граф провел беспокойную ночь в винной бочке.
Лев с трудом встал, сделал три шага, споткнулся о спящую собаку и растянулся во весь рост с тем же людоедским ревом.
Кристиан Рэндери шагнул к нему и поставил на ноги, но Лев не поблагодарил трубадура за заботу. Он пнул завизжавшую собаку — и тут увидел шута, который чуть ли не с головой зарылся в сено и круглыми глазами смотрел оттуда то на графа, то на старуху…
С бешеным рыком граф вырвался из рук Рэндери, одним прыжком оказался возле шута, выдернул его из-под навеса и затряс, как собака трясет пойманную крысу.
Вперемешку с ужасным ревом Лев сыпал такими ругательствами, каких Рэндери не слышал даже от епископа Кормингстонского в самые хмельные его минуты. Граф поминал Преисподнюю, богоматерь и папу; Вельзевула, Астарота и всех чертей; проклинал печень, сердце и селезенку шута; все, что тот ест, что пьет и чем дышит…
Шут безвольно болтался в его руках и был белее правой щеки графа.
Наконец Роберт Лев встряхнул свою жертву в последний раз, выпустил и ударил кулаком под ребра.
Шут взлетел в воздух легко, как соломенная кукла, грохнулся спиной и затылком о камни и остался лежать неподвижно. Граф бросился к нему и принялся яростно пинать ногами, но с тем же успехом он мог бы пинать настоящую соломенную куклу. Шут остался безучастным к самым жестоким ударам, и в конце концов граф все же заметил это.
Тогда во дворе вновь воцарилась тишина.
Рыцари опустили хмельные головы и снова погрузились в глубокий сон.
Рэндери подошел к шуту, нагнулся над ним и тронул его за подбородок.
— Похоже, вы его убили, — сказал он Роберту Льву.
Граф яростно и невнятно прорычал что-то «о подлеце, осмелившемся ходить к избраннице самого Льва» и о том, «как жаль, что он издох, ведь по справедливости за такие дела следует вспарывать живот и засовывать туда живых кошек!» — после чего заковылял обратно к замку, спотыкаясь о каждый булыжник.
Старуха с приседаниями засеменила ему навстречу; Роберт Лев не глядя швырнул ей монету и провалился в дверь, как в погребной люк.
Кристиан Рэндери нахмурил брови и задумался, провожая взглядом скользящую к воротам старуху. Какой-то эпизод из вчерашнего буйного веселья смутно беспокоил его.
Трубадур нагнулся над шутом и засунул руку ему за пазуху. Сердце билось.
Странствующий рыцарь огляделся по сторонам, принес от коновязи деревянную бадью, окатил шута звонким потоком воды, поставил бадью и похлопал его по щекам.
— Эй! — позвал он.
Шут с хрипом втянул воздух, застонал и согнулся пополам, подтянув колени к животу…
Рэндери распахнул его мохнатую безрукавку и удивленно присвистнул при виде синего пятна величиной с тарелку на его груди.
— Живуч! — пробормотал он. — Тебе повезло, парень… Я видел, как людей убивали таким ударом, — поделился он, взял шута за плечо и посадил, прислонив его спиной к бадье.
Шут поднял мокрое перекошенное лицо, и вдруг Рэндери вспомнил, где он раньше видел такой взгляд!
Когда на турнире тяжелораненые лошади скачут по полю, волоча за собой свои внутренности, потом падают и бьются, тщетно пытаясь встать — такими глазами они смотрят на человека, который подходит, чтобы их прикончить…
Рэндери нахмурился и снова попытался припомнить, которое из роя вчерашних пестрых впечатлений непрерывно и тягостно тревожит его.
— Ты что, в самом деле ходил к той даме? — так ничего и не вспомнив, спросил он шута.
Шут молча ткнулся лицом в колени — при желании это можно было принять за кивок.
— Зачем? — прогудел Рэндери, с любопытством глядя на него сверху вниз.
— Она моя сестра… — выдавил шут и обхватил бритую голову руками.
Рэндери горячей рукой вздернул его за подбородок.
— Что ты сказал?! — переспросил он.
Глядя мимо него, вздрагивающим от боли голосом шут повторил свои слова.
— А ты не врешь, — после долгого молчания произнес рыцарь. — Ну и ну! — добавил он, окинув взглядом жалкую фигуру шута.
— Граф Эйлинбургский — знатный человек и храбрый рыцарь, — проговорил он наконец, натягивая на руку единственную оставшуюся у него перчатку. — Хотя и вспыльчивого и необузданного нрава. Но если бы у меня была сестра и у меня возникли такие же сомнения в его честности, я не ползал бы к ней ночью на брюхе, как побитый пес. Нас рассудили бы мечи!
— Графа и незаконного сына? — горько прошептал шут.
— Незаконный сын герцога Кри был храбрейшим из рыцарей Юга, — сурово проговорил Рэндери. — Он пятьдесят раз побеждал на поединках и турнирах! А незаконный сын барона Эйлама за свою отвагу был прозван Рыцарем Разящего Меча. Не тот достоин презрения, кто рожден без благословения церкви, а тот, кто трусостью позорит благородную кровь, текущую в его жилах!
Шут сделал слабую попытку встать, но, согнувшись, упал на колени.
— Если бы Он узнал, что во мне течет благородная кровь, Он вспорол бы мне живот и запихал туда живых кошек, — с тоской глядя на открытые ворота, прошептал он. — Так Он поступил с незаконным сыном рыцаря Невилля, который жил здесь… А рыцарям еще везет, если Он убивает их в бою, а не закапывает в землю по шею и не разводит вокруг их головы костер… Как Он поступил, говорят, с герцогом Палангутским…