Он затеял откровенный разговор.
Изредка со второго этажа доносился осторожный шелест газеты — когда дед переворачивал очередную полосу.
— Знаешь, брат, мне ей-богу казалось, мы сегодня с тобой поссоримся — по-настоящему, я имею в виду, — так начался разговор, безо всякой прелюдии (на самом деле, первое, что смутило меня, — внезапность этой примирительной интонации).
Я уже и не помнил, когда Мишка последний раз называл меня «братом», в исключительных случаях, я думаю, — а с момента возобновления нашего общения этого точно не случалось.
Мне стало немного не по себе.
Я был абсолютно уверен, что Мишка лежит теперь на спине, подложив обе руки под голову; взгляд устремлен в меркнущий потолок. Я помнил, что несколько пластин, которыми он был выложен, сделаны из оргалита. Интересно, помнил ли Мишка?
Мать как-то рассказывала, откуда дядя Вадик в свое время раздобыл оргалит, но это я уже позабыл.
— Когда?
Я мог спросить: «С чего ты взял?» или «Почему?», — но я спросил: «Когда?»
Выходит, я решил все-таки пойти на откровенность? Нет…
— Не знаю точно. А ты как думаешь? — спросил Мишка.
Выходит, он понял, что поводом для ссоры могло послужить не только его признание, что он видел дядю Вадика не задолго до смерти. Даже скорее всего, не оно…
Помнится, по мере приближения к поселку, все живее становились воспоминания. Мишка охотно делился ими со мной. Он припомнил строительство «верхотуры»:
— Совершенно нелепое изваяние, — оценил он, — а помнишь еще, как я велосипед кормил?
— Конечно, помню, — я улыбнулся, — как не помнить!
— А почему я это делал?
— Ты не помнишь? Ты с ним поссорился.
— Ага!.. Точно, точно…
— Неужели забыл?
— Ну… теперь зато вспомнил…
Вот из-за деревьев показалась поселковая ограда и травяная полоса перед ней — та самая, на которой как раз и строили когда-то «верхотуру».
— Мне кажется, трава гуще стала, — заметил Мишка.
— Да. И зеленей, — добавил я, — «двухколейки» больше нет уже.
Когда мы проходили мимо Олькиного участка, я отметил, как сильно он зарос и весь будто бы постарел… и все же не стал задерживаться (побоялся?), прошел мимо. А вот Мишка, напротив, задержался и стал что-то высматривать поверх покосившейся калитки.
Я смотрел на Мишку, стараясь справиться с комом, застрявшим у меня в груди.
— Они съехали?.. Не знаешь? — осведомился он, понизив голос и резко указывая пальцем в сторону участка. Словно стремился выведать эту информацию втихомолку.
— Не знаю… видимо… участок теперь не кажется жилым.
— Надо будет у дедули спросить.
— Помнишь, что было?
— Еще спрашиваешь!.. Во всех подробностях. Пошли.
Меня бил озноб.
— Или можно еще кого-нибудь с нашего проезда спросить… чтобы дедулю не травмировать, — бормотал себе под нос Мишка уже на ходу.
«Какой ты заботливый!» — чуть было не брякнул я.
— У Широковых спросить что ли… — продолжал размышлять Мишка вслух, — надо поискать их…
Я пожал плечами, однако твердо знал, что вот сейчас, в это самое мгновение, поворачивая на свой родной проезд, мы не встретим никого, все будет пусто — дорога, дорога будет пуста от людей прошлого, — нет, не успели они еще вернуться оттуда, чтобы предстать перед нами снова; только фигура нашего деда впереди; а оборачиваясь по сторонам, увидим лишь ослепшие окна домов — и опять ни одной живой души.
Да, они еще не вернулись — это произойдет несколько позже.
Прошло время — вот в чем все дело. И мы, став взрослее, никого уже не можем встретить на своем пути вот так — случайно и по-детски просто… …………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………………
Я соврал:
— Не хотел я с тобой ссориться. С чего ты взял?
— Уверен?
— Абсолютно… Послушай, те люди на поляне… помнишь?.. Пять лет назад.
Кровать оживленно скрипнула; я понял — Мишка перевернулся на бок и старается теперь, преодолевая темноту, разглядеть меня.
— Люди?.. Да, помню. Конечно, помню. Как ты называл их тогда, а?
— Предвестники табора.
— Да, точно! Предвестники табора. Откуда у тебя такое название взялось, не могу понять?
— Как думаешь, мы тогда все же видели что-то или нет? — спросил я; и ждал, затаив дыхание.
— Что-то?.. Их, ты имеешь в виду? Уверен, что да, видели.
— Почему же ты это отрицал?
— Я это отрицал?.. Ну да, возможно. Я просто перепугался, струсил. Я ведь рассказал тебе про странных людей на Поляне чудес, помнишь? Перед походом в лес.
— Помню. Ты это выдумал?
— Да… А потом оказалось, что как бы и нет — все получилось, как я говорил.
— Но это же… невероятно.
— Я знаю. Я и сам не мог этого объяснить. И до сих пор не могу. Я тогда и струсил поэтому — что не мог объяснить. И по поводу Стива Слейта… я боялся, что и он тоже может появиться, — я же выдумал, что он в поселок прилетел, помнишь? — вот я боялся, что он тоже материализуется.
— Я этого и хотел, — шепнул я; но не улыбнулся.
— Но насколько ты этого хотел? Ты хотел, как восторженный ребенок. Сейчас бы ты поступил, как я.
— Возможно… да, ты прав, пожалуй.
— Макс… может, это все-таки были цыгане какие-то?
— Вряд ли. Не обманывай себя, Миш. Это невероятно — и точка, — я поднялся с кровати.
— Но все же должно существовать какое-то разумное объяснение… Макс, ты куда?
— Сейчас вернусь… Воды попью.
— Да, да, должно существовать какое-то объяснение, — опять повторил Мишка, пока я через две двери добирался до прихожей — там стоял кипятильник.
Я зажег свет — у меня зарябило в глазах, — но я сумел все же выхватить взглядом проползший по потолку более яркий отблеск фар.
Еще лежа на кровати, в темноте, я вспомнил флаги на поляне, заворачивающиеся в оборотную букву «С». Теперь же, увидев этот отблеск фар, я не только представил флаги еще более явственно — я припомнил свет луны, спускающийся по ним на землю.
Откуда взялась эта ассоциация? Ведь Предвестников табора мы видели днем, где-то около полудня.
Я никак не мог вспомнить — откуда, — однако был уверен: она не случайна.
А потом резко отбросил эти мысли и ясно сказал себе: Широковы приехали. Если их не было здесь раньше (стоянка возле дома пустовала), они приехали сейчас, — значит, завтра… жизнь вернет прежних своих героев.
Тут я не выдержал, — пусть она сделает это сейчас, — отворил входную дверь и прислушался. Знакомые голоса, свет в салоне машины, на стоянке; мелькнули фигуры — контуры, обновленные временем, — звук захлопнувшейся дверцы; свет погас. Затем зажегся уже другой, в доме.
Затем призыв в темноте, оглушавшей до этого только кузнечным стрекотом:
— Дим! — просящий Пашкин голос — я моментально узнал его.
Нет ответа. Снова в моей памяти всплыла Олька.
Я захлопнул дверь.
Глава 2
На следующий день, когда сразу после завтрака отправились к Широковым, все сделали по-старому: принялись звать, стоя возле калитки, на участок не заходили. Сам я принялся мысленно увещевать себя даже с какой-то аккуратностью — что «нельзя заступать на участок ни в коем случае»…
Мишка, впрочем, после того, как первые два наши перебивающих друг друга клика не возымели никакого действия, подошел совсем вплотную и даже схватился за железный калиточный столб, на который колпаком была надета нижняя половина пластиковой бутылки из-под минеральной воды; но я тотчас сказал ему: «Да не надо входить. Сейчас выйдут уже».
Он пожал плечами, коротко, без улыбки.
— Я и не собирался…
Пашка сильно изменился за пять лет; он должен был измениться, я, однако, не ожидал, что в значительно лучшую сторону, — теперь в нем появилось множество положительных качеств. Вот главное из них: взросление стерло в нем всякую заносчивость и наглость, — полностью, — превратив Пашку в добродушного домоседа без единого, впрочем, намека на хозяйственность и с молодым брюшком, чуть выступавшим из-под футболки с надписью «Naughty by nature»; корявые желтые буквы были подчеркнуты снизу бейсбольной битой. Речь, однако, шла не о бейсбольной команде, но о рэп-группе, к коей Пашка, скорее, испытывал «глубокий музыкальный интерес» (по его собственному выражению), нежели был ее страстным поклонником.