Сезон отпусков и всяческих передвижений по Волге только что начинался. Народу на «Метеоре» немного, а в кормовом салоне и вообще никого.
Насмотревшись на продырявленные гнездами стрижей берега, на луковки церквей, выплывающие навстречу, на двускатные шиферные крыши селений, налюбовавшись лиловато-синими гладкими полосами воды с воронками под высокими берегами, где рыбачьи лодки казались бесплотными тенями, тихо скользящими по течению, на чаек, сбиваемых вдруг налетающим порывом ветра, отчего в их свободном полете появлялась какая-то обреченность, бессилие перед могучими силами стихии, соскучившись в одиночестве, я вернулась к мышкинским пассажирам.
Вертлявая Леночка по-прежнему поедала конфетки, которые ей подкладывала в сумочку умильная бабушка: «Кушай, Леночка, кушай. Кто тебя и побалует, как не бабушка?» Леночка капризно передергивала плечиками, недовольная причитаниями. Видно, баловали ее и другие, те, кто одарил ее и новым платьицем, и взрослой сумочкой-ридикюлем, и шляпкой с цветочками, которую она без нужды напялила тут, в салоне.
— Балуй, балуй, а потом сама плакать будешь, как сядет на шею. Мало ли их теперь таких развелось. Только и слышишь: «Потребители выросли». А кто виноват? И смотреть-то на них одно горе, ничего не умеют, только «дай» усвоили хорошо. На том и растили: все, дескать, для вас, все дороги открыты. Чего же обижаться, если они всего и требуют? Вон ведь, поесть мороженого в Углич везут. — Пассажир обратился ко мне: — Отдохнуть захотелось. А спрашивается, от чего? На курорты собираются. Волга им уж нехороша. — Он продолжал какой-то, видимо, происходивший здесь ранее разговор. — Наряды каждый день новые подавай, да такие, каких ни у кого еще нет. — И снова к бабушке: — Будет ли интерес у твоей Леночки самой зарабатывать, коль с детства все удовольствия испытала?
— Полно-те, — та замахала руками. — Маленькая она, чего еще понимает?
Но Леночка все понимала — капризно надула губки и зло, не по-детски взглянула на говорившего. А тот продолжал под сочувствие пассажиров:
— Небось и ты ругаешься, когда дело других касается, когда видишь какого-нибудь балбеса? Сама-то небось и не думала, чтобы ездить в Углич поесть мороженого?
— И что уж там, — согласилась женщина. — Тогда и мороженого-то не пробовали. Я чуть побольше ее, — она кивнула на внучку, — пошла работать в артель «Ударник». Может, знаешь, была у нас в Мышкине такая. В войну на деревянных станках полотенца ткали, потом вигонь пошла, пряжа такая была, — пояснила она, обратившись ко мне. — В войну чего только не носили, рады были и такому. Теперь-то не знаешь, чего и купить. Холодильник есть, телевизор у многих цветной, а уж про стиральные машины и говорить нечего. Ребята мотоцикл не считают и за машину. Да што ты напал на меня? — рассердилась она, наступая на соседа. — Ее разве так заманивают по телевизору? Подумаешь, новое платьице ему не пришлось. — Она заботливо одернула внучкин наряд, расправила складочки. — Мне пенсию платят. Заслуженный отдых. И в Углич поеду, и в Рыбинск, и на курорт как захочу, так и поеду. Тебя не спрошу. — И отвернулась к окну.
А берега впереди то смыкались, то раздвигались подобно шлюзам, пропуская летящее наше суденышко. Поднявшийся ветер играл гребешками волн, подхватывал водную пыль, и она разлеталась, сверкая радугой. Было просторно, как всегда на воде в летнюю, отпускную пору, когда отступают заботы и впереди уже мерещатся встречи, волнующие новизной узнавания жизни.
Разговор в салоне на том и иссяк, закончился. Берега понизились, вдали засияли золотые звезды на синих луковках куполов. Красная пятиглавая церковь с белыми ребрами высокого шестиглавого шатра колокольни приблизилась, а вскоре и вся она, складная, небольшая, выступила из зелени кудрявых берез. Это была знаменитая церковь Дмитрия на крови, цветом своим напоминающая о трагических событиях прошлого.
Углич
Она стояла на мысу, скосы которого были выложены серыми плитами. Мыс, Углец, Углич. Город, основанный в 937 году киевским княжеским посланцем Яном Плесковичем. Церковь же появилась в 1692 году, век спустя после кровавого события, до сих пор занимающего умы пытливых соотечественников — убийства последнего из угличских удельных князей, наследника престола русского, царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного. После смерти отца он был послан сюда, в Углич, с матерью и ее родней — Нагими, враждебными фактически правившему страной Борису Годунову.
До сих пор бытуют и три версии о гибели отрока Дмитрия. Одна — что заколот подосланным Годуновым дьяком Данилой Битяговским при попустительстве мамки Волоховой.
В угличском следственном деле о смерти царевича Дмитрия, происшедшей 15 мая 1591 года, говорится, что в тот субботний день в шестом часу зазвонили в городе у Спаса в колокол. Дядя погибшего Михайло Нагой сказал, что он бежал в это время к царевичу на двор, «а царевича зарезали Осип Волохов, да Микита Качалов, да Данило Битяговский... Михаила Битяговского и сына его и тех всех людей... побили чернье...» — угличане, сбежавшиеся на звон.
В этом следственном деле, которое вели посланцы Годунова, говорится, что мечущиеся во дворе с рогатинами и топорами посадские люди начали гоняться за Битяговским, якобы пытавшимся их успокоить. Он спрятался от них вместе с Данилом Третьяковым в Брусяную избу, но люди «высекли двери, да Михаила Битяговского и Данила Третьякова, выволокши из избы, убили до смерти...».
Сверстники, находившиеся с царевичем в тот трагический час, показали, что будто бы он в припадке падучей упал и закололся ножом.
«Ирина | (взглянув в грамоту). Боже милосердный! |
Федор. | Что там, Арина? Что? |
Ирина. | Царевич Дмитрий... |
Федор. | Упал на нож? И закололся? Так ли? |
Ирина. | Так, Федор, так! |
Федор. | В падучем он недуге |
Упал на нож? Да точно ль так, Арина? | |
Ты, может быть, не так прочла — дай лист! | |
(Смотрит в лист и роняет его из рук.) | |
До смерти — да — до смерти закололся! | |
Не верится! Не сон ли это все?» |
Так описана в драме Алексея Константиновича Толстого реакция сводного брата Дмитрия, царя Федора Иоанновича, на трагическое известие.
Третья версия повествует о том, что Дмитрий был подменен, что спасся он и объявился уже взрослым в Польше. В 1604 году, женившись на дочери польского магната Мнишека, с польско-литовскими отрядами перешел русскую границу с целью захватить трон. Был поддержан частью горожан, крестьян и казаков, недовольных правлением Годунова. Убили его бояре, не признавшие самозванца.
Марина Мнишек, неудавшаяся «русская царица», та самая, что, будучи сосланной в Ярославль, пыталась бежать из Щелканки, переодевшись в мужское платье, а позже жена второго Лжедмитрия, закончила свои дни в заточении. Сопутствовала тем давним событиям долгая кровопролитная интервенция польско-литовских панов, принесших России неисчислимые беды — многие десятки тысяч загубленных жизней, преданные огню и мечу города и селения. Интервенты сожгли Переславль-Залесский, Ростов Великий, Углич.
На причале, едва покинув «Метеор», я сразу же попала в туристский водоворот. Волна подхватила меня, понесла по аллее вдоль набережной, через зеленый, густо разросшийся парк, к древней краснокирпичной постройке, к тем самым палатам царевича Дмитрия, где жил он семь лет со своею матерью и родными.
Палаты — памятник гражданской архитектуры, уцелевший в Угличе с 1432 года, подновленный позже, — единственное из сохранившихся в городе древних зданий. Высокие крыльца, башенки, резные балясины, узоры, выложенные из того же красного кирпича. Здесь, на заднем дворе, и совершилось злодейство.