Гнусавое сопение лорда Ричарда.
Гаррен вообще не издавал никаких звуков. Растянувшись на своем тюфяке в тени деревьев на краю лагеря, он лежал так неслышно, будто заснул вечным сном. Пока его не разбудил старший из братьев Миллеров, она не могла понять, спит он или бодрствует. Улегшись, Миллер сразу же захрапел, а Гаррен скрылся в лесу, чтобы совершить первый обход вокруг лагеря.
Времени было в обрез.
Доминика поднялась на ноги, и пес, навострив ухо, заскулил.
— Ш-ш. Лежать. — Она погрозила ему пальцем, отчаянно прислушиваясь к шагам за деревьями.
— Ты куда, Ника? — Сестра подняла голову. — Что случилось?
— Ничего. Мне нужно облегчиться.
Мельком оглядев спящих, Доминика прокралась к тюфяку Гаррена, вздрогнув, когда под ее башмаком хрустнула ветка. Она задержала дыхание, но разноголосье звуков не прервалось.
Упав на колени и отчаянно уповая на то, что этой ночью Гаррен не унес послание с собой, она раскрыла его котомку. Потом, поглядывая на его тень за деревьями, пошарила внутри. Нащупала потертый кожаный кошель, в котором бренчали монеты, зачехленный нож с гладкой деревянной ручкой и, наконец, что-то шерстяное, хранившее тепло его тела — наверное, сменную тунику. И укололась об острый уголок. В складках ткани оказался спрятан прямоугольник пергамента. Забрав его, она сложила все как было, встала и развернулась, готовая убежать…
И врезалась в высокое, широкоплечее препятствие. Горячие, сильные руки с нежностью обхватили ее, и низкий голос хрипло прошептал:
— Ты все же пришла в мою постель?
Когда Доминика налетела на него, первая мысль Гаррена была о том, до чего сладко будет наконец ощутить ее под собой. Он порывисто смял ее в объятьях и вдохнул аромат влажной травы и фиалок, чувствуя, как тяжело и часто она задышала, прижатая к его груди. И только спустя мгновение понял, что ее руки сжимают какую-то вещь.
Отклонившись назад, он увидел прямоугольник пергамента и красную восковую печать на шнуре.
Вот же… маленькая интриганка. Стащила из его котомки послание.
Шок захлестнуло разочарование.
— Зачем вы его взяли? — процедил он.
Она заерзала, отчего ее бедра еще теснее прижались к его пульсирующему паху. Он стиснул зубы, сдерживая стон.
— Пусть оно побудет у меня, — шепнула она, вцепившись обеими руками в послание. Как будто у нее хватит сил удержать его. Ерзать она перестала, но ее бедра все еще оставались слишком близко. — Так надо. Чтобы отвести от вас угрозу.
— С чьей стороны? — Глупое уточнение. Не сговариваясь, они оглянулись на Ричарда, который спал за костром.
Он увлек Доминику в тень деревьев. Под порывом ветра дубы заскрипели ветвями, и на землю, стукаясь о стволы, западали желуди.
Зачем она хочет забрать послание? Что там написано? Вчера он решил не допытываться, но с прибытием Ричарда все изменилось.
— Ника, — заговорил он уже мягче. — Я знаю, вы дали слово Уильяму, но теперь с нами Ричард. Вы должны рассказать, что там написано.
— Он просил меня никому не говорить.
Она была предана Уильяму не меньше его самого. Поборов восхищение, он положил ладонь на чувствительное местечко там, где ее шея переходила в плечо.
— Ника, он доверил мне послание не просто так. Вы же знаете, я не способен причинить ему зло.
И вам тоже, добавил он мысленно, поглаживая большим пальцем ее горло, но не посмел произнести этого вслух, побоявшись сказать правду.
Сквозь шепот листвы донеслось уханье совы, которая пряталась в ветвях. Доминика молчала. Он приподнял ее подбородок, жалея, что в темноте не видно выражения ее глаз.
— Вам угрожает опасность. Я хочу защитить вас.
— Господь меня защитит.
— Господь никого не защищает.
— Как вы можете так говорить? — Стояла кромешная тьма, но он знал, что она смотрит на него с укоризной. — Господь спас лорда Уильяма.
Теряя терпение, он взял ее за запястья.
— Доминика, перестаньте. Или вы немедленно скажете, что там написано, или, клянусь всеми святыми, я вскрою печать и выясню это сам.
Она ахнула, сминая послание в кулаке.
— Нет, не делайте этого. Оно обращено не к Ларине, а к священнику, который следит за ее усыпальницей.
— Вы помните, что там написано?
Она кивнула.
— Тогда перескажите, чтобы мне не пришлось ломать печать.
В тишине он чувствовал, как на ее запястьях мечется пульс. Потом она высвободила правую руку. Не дыша, он позволил приложить ее к своей левой руке, ладонь к ладони, и поднять их вверх, к небесам, в молитве.
На мгновение он перенесся в озаренную свечами часовню и захотел заново услышать ее признание, вновь коснуться в мягком поцелуе ее разомкнутых губ и познать языком ее правду.
Она закрыла глаза и монотонным голосом, как священник на проповеди, начала извлекать из памяти написанное.
— К тому времени, как доставят это послание, я, без сомнения, буду уже мертв, скончавшись от руки моего брата.
Нет. Только не это.
— Но Ричард сказал, что он еще жив!
Она только покачала головой, отказываясь прерываться.
— … скончавшись от руки моего брата и вопреки усилиям моего друга Гаррена спасти меня. Во Франции Гаррен с Божьей помощью вынес меня с поля боя, где меня бросили, посчитав мертвым, и доставил домой. Дома, однако, здоровье мое начало ухудшаться. Брат медленно убивает меня. Тайком он подмешивает в мою пищу яд. Да будут Господь и Блаженная Ларина свидетелями его предательства.
Яд, это оружие трусов, травил Уильяма изнутри и просачивался наружу россыпями белесой сыпи и черных бородавок. Теперь понятно, что за опыты ставил итальянский алхимик Ричарда. Слишком ленивый и трусливый, чтобы как все младшие сыновья пробиваться в жизни самостоятельно, Ричард, этот завистливый Каин, задумал убить своего брата.
— Надо было дать ему умереть на поле боя, — пробормотал Гаррен. Спасенная жизнь стала проклятьем для них обоих. Но ведь Уильям знал, что его травят. В голове его зашумел предательский гнев. — Если он все знал, то почему ничего не предпринял?
Она сплелась с ним пальцами.
— Его разум ослаб из-за болезни. Может быть, не вся пища была отравлена. Может быть, его кормили насильно. Или же он считал, что правильнее обратиться за помощью к Господу.
— Но почему не ко мне? — Почему я ничего не замечал? Чувство вины вонзило свои клыки в его сердце. Ричард убивал Уильяма у него на глазах, а он оставался слеп.
— Как он мог — без прямых доказательств? — спросила она. Ее голос был полон сочувствия, в котором он себе отказывал.
— Мне хватило бы одного его слова. — Как ему исправить свою промашку? Может, вернуться в замок? Но он даже не знал, жив ли Уильям. По его плану Гаррену полагалось доставить послание, которое изобличит Ричарда, но что-то пошло наперекосяк. А вдруг, Церковь не накажет убийцу? — Я заставлю Ричарда заплатить за все.
Она стиснула его руку.
— Потому он и не хотел, чтобы вы знали. Но погодите. Это еще не все. Дальше он говорит о вас. — Она откашлялась и, закрыв глаза, вновь принялась цитировать: — Я требую, чтобы Церковь наказала Ричарда за убийство. Также я прошу короля отписать мои земли и все имущество, которое после моей кончины унаследует Ричард, моему другу Гаррену, ибо при жизни именно он был мне настоящим братом.
Ноги у Гаррена подкосились, и он едва не осел вместе с Доминикой на землю. Дом. Плодородные поля и ослепительно-зеленые холмы. Место, где можно провести жизнь, состариться и умереть.
Но цена — жизнь Уильяма — была слишком высока.
— Я никогда его не просил… Мне ничего от него не нужно, по крайней мере, не так. — Он силился разглядеть в темноте ее глаза и молился, чтобы она ему верила. — Да и король никогда не даст своего согласия, — прибавил он, поразмыслив.
Впрочем, кто знает, как поступит король. Он же согласился, чтобы подконтрольные короне земли, на которых стоял дом Гаррена, отошли Церкви.
Она дотронулась до его щеки.