— А я думаю, что если жена измѣнила, — сказалъ Туровцинъ, которому давно хотѣлось вступить въ разговоръ, — надо дать пощечину ему и убить его или чтобъ онъ убилъ — вотъ и все.[1288]
— Съ какой же цѣлью? — сказалъ Юркинъ.
— Ужъ я не знаю, съ какою цѣлью, но больше дѣлать нечего, вотъ и все.[1289]
* № 102 (рук. № 42).
— Я думалъ, вы къ фортепіано идете, — сказалъ Левинъ, подходя къ Кити, — вотъ это, чего мнѣ недостаетъ въ деревнѣ, — музыки.
— Нѣтъ, я шла только, чтобъ васъ вызвать, и благодарю, — сказала она съ своимъ подаркомъ-улыбкой, — что вы пришли. Что за охота спорить. Вѣдь никогда одинъ не убѣдитъ другаго.
— Да, правда, сказалъ Левинъ, — никогда или очень рѣдко не найдешь тѣла противника подъ кирасой. Когда найдешь, тогда можно спорить.
Она сморщила лобъ, стараясь понять. Но только что онъ началъ объяснять, она уже поняла. Они стояли у разставленнаго карточнаго стола съ мѣлками. Она сѣла, чертя мѣломъ.
— Я понимаю. Надо узнать, за что онъ споритъ, тогда...
Левинъ радостно улыбнулся. Такъ ему поразителенъ былъ этотъ переходъ отъ длиннаго, многословного спора-разговора, гдѣ съ такимъ трудомъ понимали другъ друга, къ этому лаконическому и ясному, безъ словъ почти, сообщенію самыхъ сложныхъ мыслей. Онъ и не разъ и прежде испытывалъ разочарованье при спорахъ съ самыми умными людьми — именно то чувство, что послѣ огромныхъ усилій, огромнаго количества логическихъ тонкостей и словъ при спорѣ приходили наконецъ къ сознанію, что то, что ты давно бился доказать, онъ знаетъ давнымъ давно, сначала спора, но не хочетъ сказать, но не любитъ это или любитъ другое, совершенно противуположное. Левинъ испытывалъ, что иногда, когда поймешь, что любитъ тотъ человѣкъ, то самъ полюбишь это самое, согласишься или, наоборотъ, выкажешь наконецъ то, что любишь и изъ за чего придумываешь доводъ, и если случится, что разскажешь съ любовью, то вдругъ всѣ разумные доводы отпадаютъ, какъ ненужные, и люди согласны. Убѣдиться можно только любовью. Любовью понять, что любитъ другой. И теперь, говоря съ Кити, онъ чувствовалъ послѣ тяжелаго разговора съ Юрковымъ необъяснимое наслажденіе въ этомъ непосредственномъ пониманіи другъ друга. Они заговорили о томъ же предметѣ — о свободѣ и занятіяхъ женщинъ. Левинъ настаивалъ на томъ, что женщина найдетъ себѣ дѣло женское въ семьѣ.
— Нѣтъ, — сказала Кити, слегка покраснѣвъ, — очень можетъ быть, что она такъ поставлена, что не можетъ безъ униженья войти въ семью, и неужели ей выдти за перваго замужъ?
Онъ понялъ ее съ намека.
— О да, — сказалъ онъ, — чѣмъ самостоятельнее женщина, тѣмъ лучше.
Онъ понялъ все, что ему доказывалъ Юрковъ только тѣмъ, что видѣлъ въ сердцѣ Кити страхъ дѣвства и униженья, и, любя это сердце, онъ почувствовалъ этотъ страхъ и униженье и былъ согласенъ.
Въ это самое послѣобѣда это взаимное пониманіе ихъ другъ друга получило еще странное и поразившее ихъ обоихъ подтвержденіе. Они сидѣли у стола, она все играла мѣлкомъ, глаза ея блестѣли страннымъ и тихимъ блескомъ. Онъ, подчиненный ея настроенію, чувствовалъ во всемъ существѣ своемъ счастливое напряженіе.
— Я давно хотѣла спросить у васъ, — сказала она, — чертя мѣломъ.
— Пожалуйста, спросите.
Она взглянула на него вопросительно и долго.
— Вотъ, — сказала она и написала начальныя буквы французской фразы.
Онъ посмотрѣлъ пристально, съ тѣмъ видомъ, что жизнь его зависитъ отъ того, пойметъ ли онъ эти слова. Изрѣдка онъ взглядывалъ на нее. «То ли это, что я думаю? Если да, то лицо ее должно имѣть серьезное выраженіе». Но лицо ее, прелестное, улыбающееся лицо, говоритъ, что минута эта важная и торжественная, но вмѣстѣ съ тѣмъ и скрываетъ что-то.
Долли утѣшилась совсѣмъ отъ горя, произведеннаго ея разговоромъ съ Алексѣемъ Александровичемъ, когда она увидала эти двѣ фигуры — Кити съ мелкомъ въ рукахъ и съ улыбкой какой то счастливой до смѣлости, глядящей на него, и его красивую фигуру, нагнувшуюся надъ столомъ, съ[1290] горящими глазами, устремленными то на столъ, то на нее. Онъ вдругъ просіялъ, онъ понялъ. Онъ понялъ, что она спрашивала его: «когда вы послѣдній разъ были у насъ, отчего вы не сказали, что хотѣли?» Онъ взглянулъ на нее вопросительно робко. «Такъ ли?» «Да», отвѣчала ея улыбка. Онъ схватилъ мѣлъ напряженными, дрожащими пальцами и написалъ, сломавъ мѣлъ, начальныя буквы слѣдующаго: «Хорошо ли я сдѣлалъ, что тогда не сказалъ то, что хотѣлъ». Она облокотилась на руку, взглянула на него.
— Хорошо, — сказала она. — Но постойте, — и она написала длинную фразу.
Онъ сталъ читать и долго не могъ понять, но такъ часто взглядывалъ въ ея глаза, что въ глазахъ онъ понялъ все, что ему нужно было знать. И онъ написалъ три буквы. Но это было слишкомъ понятно. Онъ стеръ их и написалъ другую фразу. Но онъ еще не кончилъ писать, какъ она читала за его рукой и сама докончила и написала вопросъ.
— Въ Секретаря играете, — сказалъ Князь, — подходя. — Ну, поѣдемъ однако, если ты хочешь поспѣть въ театръ.
Левинъ всталъ и проводилъ Кити до дверей.[1291]
* № 103 (рук. № 43).
«Дать пощечину и убить, — повторялъ себѣ Алексѣй Александровичъ слова Туровцина, — потому что больше дѣлать нечего». И странно, какъ ни твердо онъ былъ убѣжденъ, что это глупо, эта мысль преслѣдовала, и онъ одинъ, самъ съ собой, краснѣлъ, и ему было стыдно, что онъ не сдѣлалъ того, что было глупо.
Слова же Дарьи Александровны о прощеніи онъ вспоминалъ съ отвращеніемъ и злобой. «Нужно дѣлать что слѣдуетъ», сказалъ онъ себѣ.
Адвоката еще не было, и лакей Алексѣя Александровича, ушедшій со двора, еще не возвращался.
Алексѣй Александровичъ прошелъ къ себѣ и, взявшись за бумаги, приготовилъ все, что нужно было передать адвокату. Когда адвокатъ явился, Алексѣй Александровичъ[1292] сообщилъ ему, что онъ окончательно рѣшился на начатіе дѣла и проситъ его приступить къ исполненію необходимыхъ формальностей. Онъ сѣлъ къ столу и взялъ свои выписки. Но тутъ лакей Алексѣя Александровича вошелъ въ комнату.
— Что ты?
— Двѣ телеграмы. Извините, Ваше Превосходительство, я только вышелъ.
— Извините, — обратился Алексѣй Александровичъ къ адвокату и взялъ телеграмы: одну — это было извѣстіе о назначеніи Е. въ Польшу. Алексѣй Александровичъ открылъ другую. Телеграма карандашемъ синимъ, перевранная, какъ всегда, говорила: «Москва, Дюсо, Алексѣю Алабину».[1293] Подпись была. Анна. «Умираю. Прошу, умоляю пріѣхать. Умру съ прощеніемъ спокойнѣе».[1294]
— Извините меня, — сказалъ онъ адвокату, — я долженъ ѣхать въ Петербургъ.
Адвокатъ вышелъ. Алексѣй Александровичъ взглянулъ въ газету о времени отхода поѣздовъ и сталъ ходить по комнатѣ. «Но правда ли?[1295] Нѣтъ обмана теперь, передъ которымъ она бы остановилась.[1296] Да, она должна родить.[1297] Да, роды.[1298] Отъ него должна родить. Дать пощечину и убить, но надо ѣхать».
— Петръ, я ѣду въ Петербургъ.
На другое утро онъ уже въ раннемъ туманѣ Петербурга съ чувствомъ нечистоты, усталости и раздраженія дороги, уже проѣхавъ пустынный Невскій, подъѣзжалъ къ своему дому на Владимирской. На мостовой лежала солома, у подъѣзда стояла извощичья карета.
Какъ всѣ люди рѣшительные и спокойные, Алексѣй Александровичъ, обдумавъ разъ свое положеніе и предстоящую ему дѣятельность, уже не думалъ о томъ, что будетъ. Во всякомъ случаѣ, онъ рѣшилъ, что увидитъ ее. Если это обманъ, онъ промолчитъ и уѣдетъ навсегда изъ дома. Если она дѣйствительно желаетъ его видѣть передъ смертью, онъ[1299] утѣшитъ ее.
1288
Зач.: — Да вы держитесь этаго предразсудка, — улыбаясь сказалъ Сергѣй Левинъ, — но для чего вы бы это сдѣлали?
— А потому что
1289
Зачеркнуто: — Ну, это слишкомъ.
1290
Зачеркнуто: блестящими
1291
Зачеркнуто: Онъ былъ счастливъ, но
1292
Зач.: подробно объяснилъ ему свои обстоятельства и спросилъ его мнѣніе.
1293
Так в подлиннике.
1294
Зачеркнуто: «Не намъ, а имени твоему, спасеніе мое», думалъ Алексѣй Александровичъ
1295
Зач.: Что правда?
1296
Зач.: И потомъ онъ вѣрилъ, что она умираетъ. Онъ теперь вспомнилъ, что
1297
Зач.: Прежде онъ отгонялъ отъ себя эту мысль.
1298
Зач.: Боже мой, если ты взялъ меня въ свою руку, руководи мной», подумалъ Алексѣй Александровичъ.
1299
Зачеркнуто: проститъ и