— Невѣрность жены, — говорилъ Юрьевъ, — есть ничто иное, какъ заявленье своего права, равнаго праву мущины.
— Но мущина, ошибившійся и поправляющійся, всетаки имѣетъ привлекательность для женщины, а женщина ужъ не то.
— Это предразсудокъ.
— Хорошъ предразсудокъ. Предразсудокъ не любить ягоды съ лотка, захватанные разнощикомъ, а любить съ куста.
— Кромѣ того, женщина развитая не ошибется, не запирайте ее, дайте ей высшее образованіе.
— Да мущины ошибаются же молодые, и женщины будутъ ошибаться.
— Ну и будутъ.[1264]
Алексѣй Александровичъ слушалъ внимательно, ничего не говоря. Ему чувствовалось, что они говорятъ о томъ, чего не знаютъ, не испытали. Ему напоминалъ этотъ споръ то, какъ бы спорили люди на сушѣ, да и никогда не плававшіе, о томъ, какъ надо управлять кораблемъ, когда половина снасти поломана и корабль на боку заливается водой и бьетъ вѣтромъ. Но онъ слушалъ какъ прикованный, и, призвавъ на свое спасенье свое[1265] непроницаемое выраженіе, приличное сановитому и пожилому, умному человѣку, слушалъ ихъ рѣчи <и тяжело страдалъ внутренно>.
Алексѣй Александровичъ ждалъ, что кто нибудь скажетъ о дѣтяхъ, и обрадовался когда Ровскій сказалъ:
— A дѣти? Кто ихъ воепитаетъ?
Но Юрьевъ откинулъ шутя это возраженіе:
— Дѣти есть открытая обязанность того, кто хочетъ ими заняться, имѣетъ способность къ этому. Правительство, общество, отецъ, мать, кто хотятъ.
«Ну а если никто не захочетъ», подумалъ Алексѣй Александровичъ, но Ровскій не сказалъ этаго. Онъ, видимо, соглашался, что это вопросъ пустой. Онъ только замѣтилъ, что могутъ возникнуть споры между отцомъ и матерью. Но Юрьевъ, не считая нужнымъ возражать на это, повелъ дальше вопросъ (пониманіе вопроса). Онъ сказалъ, что съ общей точки зрѣнія человѣчество только выиграетъ отъ этаго, и не будетъ монашествующихъ по ложнымъ понятіямъ супруговъ, каковыхъ много, и больше будетъ населенія.
Алексѣй Александровичъ тяжело вздохнулъ, чувствуя, что онъ не найдетъ здѣсь не только рѣшенія занимавшаго его дѣла, но что они даже и не знаютъ того, что его занимаетъ. Они говорили, какъ бы говорили дѣти и женщины о томъ, что глупо и брить бороду и носить бороду, потому что у нихъ не выросла еще борода.
— Позвольте, нѣтъ, позвольте, — заговорилъ Ровскій.
Алексѣй Александровичъ думалъ, что хотя вопросъ о увеличеніи народонаселенія и нейдетъ къ дѣлу, но онъ думалъ, что онъ скажетъ, что семья до сихъ поръ есть единственное гнѣздо, въ которомъ выводятся люди. Но Ровскій на то закричалъ:
— Позвольте.
Онъ началъ приводить статистическія данныя о томъ, что въ Магометанствѣ и въ другихъ многоженственныхъ народахъ населеніе увеличивается больше, чѣмъ у Христіанъ. Однако въ серединѣ своего разговора онъ вдругъ остановился. Жаръ спора его простылъ, и, несмотря на то, что ему легко было теперь опровергнуть своего спорщика, онъ улыбнулся и, что то пробормотавъ, вышелъ изъ комнаты. Онъ услыхалъ въ гостиной звуки прелюдіи любимаго его романса и зналъ, что это заиграла она, и зналъ, что это значило, что она зоветъ его. Когда онъ подошелъ къ фортепьяно, она встала и улыбнулась.
— Отчего же вы встаете?
— Я не хотѣла пѣть, я хотѣла только позвать васъ. Благодарствуйте, что пришли. Что вамъ за охота спорить.
— Да, это правда, — сказалъ онъ. — Но когда сердце не удовлетворено, голова работаетъ тѣмъ больше. Еслибъ сердце было удовлетворено, я бы со всѣми соглашался и никогда не спорилъ.
— Такъ не спорьте.
И испугавшись, что она слишкомъ много сказала, она приняла свое царское холодное выраженіе и направилась къ двери, но онъ удержалъ ее, заступивъ ей дорогу, онъ былъ счастливъ. Она сѣла опять къ фортепьяно и слушала его до тѣхъ поръ, пока вернулся изъ кабинета Юрьевъ и тотчасъ же началъ споръ о новой музыкѣ, Вагнерѣ, оперѣ, драмѣ; но такъ какъ никто не спорилъ, онъ спорилъ съ мнимыми противурѣчителями.
Алексѣй Александровичъ остался въ кабинетѣ, и когда Ровскій вышелъ, Степанъ Аркадьичъ, отряхнувъ длинный пепелъ, заключилъ бывшій споръ по своему:
— Какъ, что будетъ я не знаю, и все это вздоръ. Вопервыхъ, женщинамъ очень хорошо, онѣ всѣмъ очень довольны и очень милы и ничего не хотятъ, а ихъ ни учить, ни наказывать нельзя и ненужно.
— Но мы говоримъ, — сказалъ Юрьевъ, видимо спускаясь до Степана Аркадьича, — когда бываетъ, что они не очень милы и находятъ себя несчастливы[ми] и разрываютъ условія брака.
— Да, я очень хорошо понимаю, и на это съ тѣхъ поръ, какъ міръ существуетъ, одно средство. Парисъ увезъ, приставилъ рога, и Менелай хочетъ побить Париса и весь его народъ, и разсуждайте какъ хотите, а какъ сдѣлается съ кѣмъ изъ насъ такое горе, всякій броситъ разсужденье, вызоветъ на дуэль и убьетъ или его убьютъ, а не сдѣлаетъ этаго, то измучается совѣстью и станетъ посмѣшищемъ — вотъ и все.
— Ну, это слишкомъ по барски и пожентельменски.
— Да какже мнѣ, коли я баринъ и джентельменъ, прикажете разсуждать по мужицки.
— Нѣтъ, но вѣдъ основана на однихъ предразсудкахъ. Вѣдь убить человѣка, приставившаго рога, не имѣетъ смысла — онъ не виноватъ.
— Да я ужъ не знаю, только такъ надо.
— Да ну согласитесь.[1266]
Алексѣй Александровичъ слушалъ безъ интереса всѣ рѣчи: онъ чувствовалъ, что онѣ не захватывали его задушевныхъ вопросовъ и страданій; еще съ большимъ, если возможно, пренебреженіемъ онъ прослушалъ неожиданную выходку Степана Аркадьича. Онъ, Степанъ Аркадьичъ, самъ дурной мужъ, не стоящій мизинца своей прелестной жены, тоже разсуждаетъ о томъ, какъ долженъ поступить честный человѣкъ! Алексѣй Александровичъ не обратилъ никакого вниманія на эти слова, но — странное дѣло — возвращаясь домой, слова эти вспоминались ему безпрерывно, и онъ думалъ о томъ, какъ бы онъ написалъ вызовъ, и злобу, потребность мщенія къ нему онъ начиналъ чувствовать.
«Нѣтъ, — сказалъ онъ самъ себѣ, остановившись у выходной двери гостинницы, — нѣтъ истолкованія, нѣтъ средства. Ни церковь, ни умники, ни свѣтъ, ни эта добрая жена — никто мнѣ не далъ отвѣта и успокоенія. Да, какъ и во всякомъ горѣ, надо дѣйствовать и нести одному». И опять вдругъ какъ стрѣльнула его въ сердце мысль о томъ, кто виною тому, что онъ одинъ, и опять слова Степана Аркадьича, и Алексѣй Александровичъ испытывалъ то всѣми испытываемое чувство, что воспоминаніе о преступленіи, о дурномъ дѣлѣ не столько насъ мучаетъ, сколько несоблюденное условное приличіе. Ему вдругъ, несмотря на то, что онъ разумомъ 1000 разъ обдумывалъ, что нельзя драться, ему стыдно, до краски стыдно стало, что онъ безнаказанно позволилъ отнять у себя жену. «Нѣтъ, вздоръ. Надо дѣйствовать для развода и написать адвокату требуемыя подробности».
* № 99 (рук. № 42).
Алексѣй Александровичъ, оставшись одинъ, почувствовалъ, что онъ совершенно растроенъ и выбитъ изъ своей колеи. Утромъ, занимаясь разводнымъ дѣломъ по бумагамъ, все это понемногу укладывалось, укладывалось и улеглось наконецъ, какъ дѣло возможное и опредѣленное, но Степанъ Аркадьичъ спуталъ его совершенно: съ одной стороны, самое дѣло казалось не такъ страшно, съ другой стороны, казалось еще страшнѣе. Съ одной стороны, если думать, что Степанъ Аркадьичъ выразилъ свое искреннее мнѣніе, то, судя по его словамъ, въ дѣлѣ развода нѣтъ ничего необыкновеннаго, и всѣ очень просто посмотрятъ на это, но, съ другой стороны, можно было предполагать, что Степанъ Аркадьичъ смотрѣлъ на дѣло развода какъ на такое ужасное дѣло, что не могъ вѣрить въ его возможность. Алексѣй Александровичъ былъ въ нерѣшительности и недоумѣніи. Обѣдать онъ рѣшилъ не ѣхать. Ему непріятно было видѣть людей, находясь въ этомъ переходномъ состояніи. Когда онъ нынче вечеромъ дастъ рѣшительный отвѣтъ адвокату, тогда онъ ужъ, какъ это ни трудно будетъ, огласитъ все дѣло, но теперь, когда никто ничего не знаетъ и всѣ могутъ догадываться, ему непріятно было встрѣчаться съ знакомыми и незнакомыми.[1267]
1264
Рядом на полях написано: [1] <Гастрономъ Безобразовъ только думалъ о томъ, чтобъ найти le mоt pour rire [веселое словцо], a онъ въ кори ходилъ за дѣтьми>. [2] А ухаживалъ за дѣтьми въ кори.
1265
Зачеркнуто: доброе
1266
Зачеркнуто: Алексѣй Александровичъ не слушалъ больше. Изъ всего разговора онъ понялъ одно, что Степанъ Аркадьичъ правъ, и онъ покраснѣлъ, какъ ребенокъ, и рѣшилъ, что одно, что ему остается послѣ того, какъ ни законъ, ни религія, ни сужденія общія не дали ему и тѣни помощи, что онъ страдаетъ отъ того, что не употребилъ перваго простѣйшаго лекарства. Но онъ не разсуждалъ, онъ послѣ словъ Степана Аркадьича чувствовалъ, что ему стыдно, чувствовалъ въ первый разъ, [что] оскорбленіе, позоръ прибавились къ прежнему его страд[анію] — сыну, ревности, чувству несправедливости, и это чувство было каплей, переполнившей чашу. Онъ мрачно простился и уѣхалъ, рѣшившись сейчасъ, какъ пріѣдетъ, написать картель.
— Что съ нимъ сдѣлалось? — сказалъ Степанъ Аркадьичъ про Алексѣя Александровича.
Всю дорогу Алексѣй Александровичъ обдѵмывалъ картель и твердо рѣшилъ написать его, когда онъ вошелъ въ свой нумеръ.
1267
Зачеркнуто: Но мысль о томъ, чтобы поговорить съ Дарьей Александровной, была пріятна ему. До сихъ поръ онъ никому, кромѣ адвоката, смотрящему професіонально на дѣло, не открывалъ своего намѣренія, и его тянуло говорить объ этомъ и слышать мнѣнія другихъ людей. Дарья Александровна, сама несчастная и добрая, милая, большой другъ съ Анной Аркадьевной, была лучшая довѣренная. И ему страшно и утѣшительно казалось открыть ей все и узнать ея мнѣніе.