Да, изъ всего этаго внутренняго моральнаго труда я не вынесъ ничего, кром
ѣ
сомнѣ
ній, умъ мой не могъ проникнуть непроницаемое, а самъ разбивался и терялъ убѣ
жденія, которыя для моего счастья я бы не долженъ бы былъ смѣ
ть затрогивать никогда. —Умственный скептицизмъ мой дошелъ до посл
ѣ
дней крайней степени. Это дѣ
тски-смѣ
шно, невѣ
роятно; но дѣ
йствительно это было такъ: я часто думалъ, что ничего не существуеть, кромѣ
меня, что все, что я вижу, люди, вещи, свѣ
тъ сдѣ
лано для меня, что, какъ я уйду изъ комнаты, то тамъ ужъ ничего нѣ
тъ, а въ ту, въ которую я вхожу, передъ моимъ приходомъ образуются вещи и люди, которыхъ я вижу. Такъ что мнѣ
случалось доходить до положенія, близкаго сумашествія: я подкрадывался куда-нибудь и подсматривалъ, полагая не найдти тамъ ничего, такъ какъ меня нѣ
тъ, — Всѣ
мои философическія разсужденія были тѣ
же темныя, неясныя сознанія, инстинктивныя, одностороннія догадки и гипотезы взрослыхъ философовъ; но во всемъ онѣ
носили дѣ
тскій характеръ. Размышляя объ религіи, я просто дерзко приступалъ къ предмету, безъ малѣ
йшаго страха обсуживалъ его и говорилъ — нѣ
тъ [смысла?] въ тѣ
хъ вещахъ, за которыя 1,000,000 людей отдали жизнь. Эта дерзость и была исключительнымъ признакомъ размышленій того возраста. У меня былъ умъ, но недоставало силы управлять имъ — силы, пріобрѣ
таемой жизнью. — Помню я очень хорошо, какъ одинъ разъ въ праздникъ я тотчасъ послѣ
обѣ
да ушелъ наверхъ и началъ размышлять о томъ, что душа должна была существовать прежде, ежели будетъ существовать послѣ
, что вѣ
чности не можетъ быть съ однаго конца. И все это я доказывалъ какъ-то чувствомъ симметріи; что вѣ
чность — жизнь и потомъ опять вѣ
чность — будетъ симметрія, а жизнь и съ одной только стороны вѣ
чность — нѣ
тъ симметріи, а что въ душѣ
человѣ
ка есть влеченіе къ симметріи, что, по моему мнѣ
нію, доказывало, что будетъ симметрія и въ жизни, и что даже понятіе симметріи вытекаетъ изъ положенія души.— Въ серединѣ
этаго метафизическаго разсужденія, которое мнѣ
такъ понравилось, что я писалъ его, мнѣ
захотѣ
лось вполнѣ
наслаждаться, и я пошелъ къ Василію слезно просить его дать мнѣ
взаймы двугривенный и купить мятныхъ пряниковъ и меду, что Василій послѣ
нѣ
которыхъ переговоровъ и исполнилъ. Но Володя, войдя наверхъ, прочелъ написанное на поллистѣ
бумаги и усмѣ
хнулся. Я тутъ же чрезвычайно ясно понялъ, что написанъ былъ ужасный вздоръ и больше не писалъ о симметріи.* № 23 (II ред.)
Мысли эти не только представлялись моему уму, но я увлекался ими. Я помню, какъ мн
ѣ
пришла мысль о томъ, что счастіе есть спокойствіе, а что такъ какъ человѣ
къ не можетъ оградить себя отъ внѣ
шнихъ причинъ, постоянно нарушающихъ это спокойствіе, то единственное средство быть счастливымъ состоитъ въ томъ, чтобы пріучить себя спокойно переносить всѣ
непріятности жизни. И я сдѣ
лался стоикомъ — дѣ
тски стоикомъ, но все таки стоикомъ. Я подходилъ къ топившейся печкѣ
, разогрѣ
валъ руки и потомъ высовывалъ ихъ на морозъ въ форточку для того, чтобы пріучать себя переносить тепло и холодъ. Я бралъ въ руки лексиконы и держалъ ихъ, вытянувъ руку, такъ долго, что жилы, казалось, готовы были оборваться, для того, чтобы пріучать себя къ труду. Я уходилъ въ чуланъ, и, стараясь не морщиться, начиналъ стегать себя хлыстомъ по голымъ плечамъ такъ крѣ
пко, что по тѣ
лу выступали кровяные рубцы, для того, чтобы пріучаться къ боли. Я былъ и эпикурейцомъ, говорилъ, что все вздоръ — классы, университетъ, St.-Jérôme, стоицизмъ — все пустяки. Я каждый часъ могу умереть, поэтому нужно пользоваться наслажденіями жизни. Хочется мятныхъ пряниковъ и меду — купи мятныхъ пряниковъ, хоть на послѣ
днія деньги; хочется сидѣ
ть на площадкѣ
— сиди на площадкѣ
, хоть бы тутъ самъ папа тебя засталъ — ничего. Все пройдетъ, a наслажденіе не представится можетъ быть въ другой разъ. — Я былъ и атеистомъ. Съ дерзостью, составляющей отличительный характеръ того возраста, разъ допустивъ религіозное сомнѣ
ѣ
, что справедливо все то, чему меня учили. И я искренно молился Ему, чтобы во мнѣ
или чудомъ какимъ-нибудь онъ доказалъ мнѣ
свое существованіе. Откинувъ разъ всѣ
вѣ
рованія, внушенныя въ меня съ дѣ
тства, я самъ составлялъ новыя вѣ
рованія. — Мнѣ
тяжело было разстаться съ утѣ
шительной мыслью о будущей безсмертной жизни и, разсуждая о томъ, что ничто не изчезаетъ, а только измѣ
няется въ внѣ
шнемъ мірѣ
, я набрелъ на идею пантеизма, о безконечной вѣ
чно-измѣ
няющейся, но не изчезающей лѣ
стницѣ
существъ. Я такъ увлекся этой идеей, что меня серьезно занималъ вопросъ, чѣ
мъ я былъ прежде, чѣ
мъ быть человѣ
комъ — лошадью, собакой или коровой. Эта мысль въ свою очередь уступила мѣ
сто другой, имянно мысли Паскаля о томъ, что ежели-бы даже все то, чему насъ учитъ религія, было неправда, мы ничего не теряемъ, слѣ
дуя ей, а не слѣ
дуя, рискуемъ, вмѣ
сто вѣ
чнаго блаженства, получить вѣ
чныя муки. Подъ вліяніемъ этой идеи я впалъ въ противуположную крайность — сталъ набоженъ: ничего не предпринималъ, не прочтя молитву и не сдѣ
лавъ креста (иногда, когда я былъ не одинъ, я мысленно читаелъ молитвы и крестился ногой или всѣ
мъ тѣ
ломъ такъ, чтобы никто не могъ замѣ
тить этаго), я постился, старался переносить обиды и т. д. Само собою разумѣ
ется, что такое направленіе черезъ 2 или 3 дня уступало мѣ
сто новой философской идеѣ
.* № 24 (II ред.).
стороны ничего? Не можетъ быть. Тутъ н
ѣ
тъ симетріи. А что такое симетрія? подумалъ я. Почему человѣ
къ чувствуетъ потребность симетріи. Это чувство вложено въ его душу. А почему оно вложено въ душу человѣ
ка? Потому что душа человѣ
ка прежде жила въ мірѣ
, въ которомъ все исполнено порядка и симетріи. Потребность симетріи доказываетъ, что съ обѣ
ихъ сторонъ жизни должна быть вѣ
чность, и я провелъ черту съ другой стороны овальной фигуры. — Разсужденіе это, казавшееся мнѣ
тогда чрезвычайно яснымъ, и котораго связь я съ трудомъ могу уловить теперь, понравилось мнѣ
чрезвычайно, и съ тѣ
мъ тревожнымъ удовольствіемъ, которое испытываетъ человѣ
къ, уяснивъ себѣ
какой нибудь сложный вопросъ, я взялъ листъ бумаги и принялся выражать письменно то, о чемъ я думалъ, но тутъ въ головѣ
моей набралась такая бездна мыслей, что я принужденъ былъ встать и пройдтись по комнатѣ
. Подойдя къ окну, вниманіе мое обратила лавочка напротивъ нашего дома. Въ ней продавались всякія сласти. «Василій, купи пожалуйста изюму на гривенникъ». Василій пошелъ за изюмомъ, а я въ это время сидѣ
лъ надъ бумагой и думалъ о томъ, отпуститъ или нѣ
тъ лавочникъ того самаго лиловаго изюма, который такъ вкусенъ. —Володя, проходя черезъ комнату, улыбнулся, зам
ѣ
тивъ, что я пишу что-то, и мнѣ
достаточно было этой улыбки, чтобъ разорвать бумагу и понять, что все, что я думалъ о симетріи, была ужаснѣ
йшая гиль. —* № 25 (I ред.).
Я часто въ свободное время приходилъ въ комнату Володи и такъ [какъ] никто не обращалъ на меня вниманія, им
ѣ
лъ случай дѣ
лать наблюденія. У Володи была какая-то амуретка и говорить о ней, казалось, очень забавляло его; но не знаю, почему, товарищи его при мнѣ
говорили всегда о своихъ любовныхъ похожденіяхъ какимъ-то таинственнымъ, непонянымъ для меня языкомъ. Кажется, совсѣ
мъ не нужно было ни передъ кѣ
мъ скрывать этихъ вещей; но вѣ
рно имъ нравилась эта таинственность. Одну дѣ
вушку они называли 10,000000, другую милыя лѣ
ни, третью птички (вообще всѣ
названія давались во множеств[енномъ] числѣ
). Сколько я могъ заключить изъ ихъ разговоровъ, то главнымъ проявленіемъ ихъ любви были прогулки пѣ
шкомъ и въ экипажахъ мимо оконъ своихъ возлюбленныхъ. Эти прогулки технически называлисьѣ
здою по пунктамъ. Все это было смѣ
шно, но дѣ
лалось такъ мило благородно и украшалось всегда такой неподдѣ
льной веселостью молодости, что, хотя я не былъ еще посвященъ въ ихъ таинства, я отъ души веселился, глядя на ихъ исполненныя свѣ
жести и веселья добрыя смѣ
ющіяся лица. —