Аня была близка с Сергеем Наровчатовым. Сергей Наровчатов, поэт, окончивший ИФЛИ, был заметной фигурой в литературе, но и он был осторожен, когда дело касалось Лосева. Ведь это Аня просила его написать статью об античной мифологии Алексея Федоровича в «Литературной газете». В своем кабинете говорить не мог, так как там была установлена подслушивающая аппаратура (говорили, выйдя в коридор). Но все-таки помог. Статью в «Литературной газете» написал И. М. Нахов (кафедра классической филологии МГУ, где я заведовала кафедрой, будущий доктор филологических наук, профессор), но и то написал под псевдонимом — Н. Михайлов. Статья называлась «Акме» (к 75-летию А. Ф. Лосева) (Литературная газета. 1969, 25 июня) — под «акме» здесь подразумевается творческий расцвет. На статью уже в 1980 году, через десятки лет, очень критически откликнулся известный переводчик Дионисия Ареопагита игумен Геннадий (Эйкалович) в газете «Русская мысль» (1980, 25 декабря), видимо, не очень понимая, в какой обстановке работал Алексей Федорович и что требовалось для печатания его книг. В 2005 году 20 декабря в библиотеке «История русской философии и культуры. Дом А. Ф. Лосева» состоялся вечер в память Б. А. Фохта, чьи сочинения из архива А. А. Гаревой теперь издает доктор философских наук Н. А. Дмитриева. На этом вечере дочь Гаревой, Наталья Михайловна, для меня она с детства Наташа, передала мне старую папку с конспектами лекций Алексея Федоровича по греческой мифологии, записанных Анной Аркадьевной в далеком 1947 году. Они хранятся в самом важном архивном шкафу № 1 в той большой комнате, где за овальным столом Алексей Федорович работал с аспирантами и где много лет мы вместе с Анечкой и другими старыми друзьями встречали Новый год [307].
Далеко отклонилась я в своем повествовании от наших летних дней в Звенигороде и знакомства с Владимиром Николаевичем Щелкачевым, его милой супругой, Верой Архиповной, и двумя их сынишками, которые колесили на велосипедах по всем окрестностям.
Жили Лосевы в Малоярославце, но это — под конец нашего счастливого жития в летнее время. Об этом потом.
Зимой же и весной бедная усталая Валентина Михайловна, мечтая отделаться от хозяйственных забот (мы вели хозяйство вместе, без домработниц), покупала путевки в дома отдыха и санатории больших министерств или Академии наук СССР. Так и запомнились зимы в Поречье под Звенигородом, куда я от станции ходила пешком 5–6 километров в морозные, снежные дни и где мы гуляли с Валентиной Михайловной по сказочному, призрачному лесу, почти бесплотному в зимнем сне.
Запомнились зимы в Подсолнечном (около Солнечногорска), где нас была целая дружественная компания: профессор Александр Михайлович Ладыженский с женой, Натальей Дмитриевной, Н. П. Анциферов с Софьей Александровной, Сергей Сергеевич Скребков с женой Ольгой Леонидовной и дочерью Мариной. Он, как уже говорилось, учился в консерватории в бытность там Алексея Федоровича, и всю жизнь наши семьи были близки. С. С. Скребков заведовал кафедрой теории и истории музыки в Консерватории, все свои книги всегда подносил Алексею Федоровичу, а тот, в свою очередь, свои, когда они начали выходить. Вся семья жила музыкой, старшие и младшие, с Лосевым тут было полное единение. Тарабукиных с нами не было. Они ездили в очень фешенебельные санатории, за что Алексей Федорович добродушно поддразнивал их, обвиняя в аристократизме и эстетизме.
А. М. Ладыженский, профессор-юрист, специалист по обычному праву кавказских горцев, знал моего отца в прошлые времена. Жена его Наталья Дмитриевна — дочь украинского академики Багалея, ректора Харьковского университета, в противовес оживленному рассказчику Александру Михайловичу, всегда сдержанна и молчалива. Оба любовно привязаны и к Лосевым, и ко мне. Жили они на Конюшковской улице, потом уничтоженной (строили новые дома европейского типа, старые все сожгли; слава Богу, что после смерти Натальи Дмитриевны), в деревянном особняке с кафельными печами, холодной и теплой прихожими, со стариннейшей мебелью и коврами на полу — очень дуло по низам.
Александр Михайлович — доверенное лицо и комендант сего дома, владели которым с давних времен братья — старейший филолог-классик Сергей Иванович Соболевский и академик-славист Алексей Иванович Соболевский. Александр Михайлович, опытный юрист, наблюдал за правами своего принципала, усмиряя жильцов, хранил старинную библиотеку и всю обстановку, что осталась еще от родителей Соболевских. Мы любили бывать в этом гостеприимном доме, а Ладыженские — непременно наши гости на встрече Нового года вместе с Анциферовыми и Властовыми.
Какая-то тайная печаль снедала Наталью Дмитриевну, нам непонятная. Через многие годы, слава Богу, что еще при ее жизни, произошла важная перемена. После смерти Сталина, когда стали разыскивать друг друга потерянные семьи, родители и дети, раскиданные войной, дочь Ладыженских, которую считали погибшей в Харькове во время нашествия немцев, нашлась в Мюнхене, прислала письма, фотографии — жизнь хорошая, муж русский. Завязалась переписка, но ехать было нельзя. Так и умерли Наталья Дмитриевна и Александр Михайлович, не повидав дочери и трогательно оставив ей в наследство свои сбережения.
Между прочим, почти такая же история произошла и в семье Анциферовых. Дочь Николая Павловича, Таня, тоже исчезла из Царского Села, где сгорел их дом, а потом откликнулась из Америки, из Соединенных Штатов, уже семейная, с мужем и дочерью. И тоже — письма, фотографии, радость, но Николай Павлович умер, так и не повидав дочери. Теперь этими историями никого не удивишь.
Так вот, Ладыженские увлекли нас в дом отдыха Севморпути — «Братцево», бывшее имение знаменитых графов Строгановых, с ампирным домом, увенчанным бельведером, колоннадами флигелей, обширным залом под синим с золотом куполом. Туда ездили и зимой, и весной — конечно, на каникулы. Хотя совсем вблизи Москвы (а теперь это давно Москва), но сохранялась целостность имения с чугунной оградой, прекрасно поставленным хозяйством, великолепным шеф-поваром (раньше был кремлевский), разнообразием обильных и вместе с тем изысканных блюд, с теплыми комнатами (конечно, отдельные), с тяжелыми темными занавесями на окнах, нежнейшими одеялами. Все сияло чистотой, уютом, теплом, и так по-домашнему звучал несколько раз в день приветливый голос в коридорах — «Кушать подано, подано кушать». Весной там заливались соловьи, бежали ручьи под каменными мостиками, среди приволья пробуждающегося от зимнего сна парка белела заманчиво уютная беседка, и казалось, что живешь совсем в другом мире.
Был дом отдыха Министерства иностранных дел, как будто вблизи Щелкова по Ярославской дороге. Там совсем интересно. Оказалось, что это бывшее имение родичей Четвериковых, миллионеров Алексеевых, а из этой семьи, как известно, вышел Станиславский.
В лютые холода, когда мы приехали, никак не могли протопить маленький коттедж, весь в изобилии мягкой мебели, кроватей и одеял. Печь стала даже трескаться, и на третий день нас троих перевели в так называемый голландский домик (там, по рассказу Воздвиженских, раньше жили слуги), вытянутый вверх, со всеми атрибутами счастливой голландской сказочной жизни. Там объяла нас несусветная жара, и спасение было на зимнем воздухе или в походах в столовую, на трапезы, где слева с прекрасной посудой общий большой стол (там как раз мы встретили отдыхавшую М. Е. Грабарь-Пассек, она преподавала немецкий в дипломатической школе), так сказать, табльдот. Но нас посадили за маленький вместе с супругами Громыками, видимо, сам глава семьи еще не набрался особой важности.
После тяжелого воспаления легких у Алексея Федоровича в 1951 году (он перенес болезнь дома) Лосевы отдыхали в санатории на станции Сходня. Туда я тоже ездила их навещать и даже прожила несколько дней в отдельной маленькой комнатке. Врачи, сестры, обслуга удивительно были приветливые и знающие свое дело люди.
Летний отдых, зимние и весенние краткие каникулярные передышки были для нас троих «приютом спокойствия, трудов и вдохновенья». Там всегда много работалось, а главное, никто не отвлекал, ни телефон, ни люди. Там исподволь, постепенно, методично продолжалась работа над лосевскими книгами.
307
Воспоминания А. А. Гаревой полностью можно прочитать в издании: Ойкумена мысли: феномен А. Ф. Лосева. Вып. 1. Уфа, 1996, а затем в издании: А. Ф. Лосев. Ойкумена мысли. Альманах София. Вып. 1. Уфа, 2005. Впервые в извлечениях эти воспоминания появились в моей книге: Тахо-Годи А. А. Лосев. М.: Молодая гвардия, 1997 (серия «ЖЗЛ»).