Александр Александрович Мейер скончался в ночь с 18 на 19 июля 1939 года.
Появилась у нас ученица Алексея Федоровича по Московской консерватории Ксения Гриштаева. Мне сначала трудно было разобраться в ее родственных отношениях, кто кому и кем приходится. Но постепенно уразумела, что Гриштаев это ее отчим, а отец ее Федотов, художник в Малом театре, дядя — Семен Матвеевич Козолупов (кто не знает музыкальное семейство главы советской школы виолончелистов?), Ростропович — ее двоюродный брат (он же ученик Козолупова), брат ее деда — Николай Александрович Холодковский (1858–1921), ученый-зоолог, но известен как образцовый переводчик и поэт («Фауст» Гете, Мильтон, Шекспир, Гофман, Лонгфелло и многое другое). Когда Ксения рассказывала уже в поздние времена, можно было запутаться, а замуж вышла, стала Заринская, но для Лосевых, для меня, для ее консерваторского круга она так и оставалась Гриштаевой.
Особенно Ксения переживала свой разрыв со знаменитой Марией Веньяминовной Юдиной, которая испортила ее музыкальную карьеру. Ксеня — горячая поклонница Юдиной. «Восхитительное существо», по словам Анны Ахматовой, «необыкновенно отзывчивая и деятельная», она в 19 лет готовилась к будущности пианистки[304]. Всем известно, однако, что такое сложный и переменчивый нрав Марии Вениаминовны, ее чудачества и эскапады. И погубила у она не одну Ксеню, были и другие жертвы, молчаливо ушедшие в тень. Ксеня общалась с Валентиной Михайловной и со мной. Я слушала с большим интересом, для меня возникал совершенно особый консерваторский мир времен давних, и не только 1920-х годов, но и 1930-х, когда Алексей Федорович и Ксеня почти ежедневно сидели в залах Консерватории, увлеченные музыкальной стихией (их, конечно, впускали без всяких билетов — все знакомые, все знали и Лосева, и Ксеню). Да, судьба Ксени музыкальная оказалась незавидной именно благодаря ревности и прихотям Марии Вениаминовны. Какие надежды погибли у талантливого, умного, хорошего человека! Валентина Михайловна терпеливо выслушивала Ксеню, согревала ее, жаждущую тепла и ласки, утешала так, как только она одна могла утешить.
Много лет прошло с тех пор, как Ксеня исчезла, и это я уже возобновила с ней отношения, когда стала печатать роман Алексея Федоровича «Женщина-мыслитель». Мы с Ксеней стали общаться, и она рассказала о многом (за точность фактов не ручаюсь). От нее я узнала, что Алексей Федорович читал первую главу своего романа «Женщина-мыслитель» под Москвой на Влахернской (Савеловская железная дорога, по-советски станция «Турист»)[305] и читал на даче, где снимала комнату Наталья Николаевна Андреева, вдова о. Феодора Андреева, близкого Лосевым стойкого имяславца, ученика о. Павла Флоренского. Он ведь скончался давно, еще в 1929 году, а Наталья Николаевна (1897–1970) проходила по одному делу с Алексеем Федоровичем в 1930 году. Первая глава — восхищенная апология пианистки Радиной (Юдина подозревала, что она единственный прототип, но прав Алексей Федорович — у художников никогда не бывает одного прототипа, вспомните о Л. Н. Толстом). Ксеня рассказывала о странных фантазиях Юдиной, считавшей себя невестой молодого Кирилла Салтыкова (1914–1939) (он — племянник лосевских друзей, А. Б. и Татьяны Павловны Салтыковой, в доме которых, по словам Татьяны Павловны, при Юдиной нельзя было даже упомянуть о Лосеве — ярость охватывала Марию Вениаминовну). Ксеня и Кирилл — друзья по училищу. Кирилл, по словам Ксени, попал к Юдиной, когда в Консерватории на кафедре, где был Г. Г. Нейгауз, арестовали Владимира Сергеевича Белова, учителя Кирилла. Мария Вениаминовна из высших духовных соображений требовала, чтобы Кирилл бросил музыку и углубился в молитвенное созерцание. Молодой человек любил не только музыку, но и горы, отправился на Кавказ и там погиб — участь достаточно обычная для покорителей горных высот. На правах невесты Мария Вениаминовна посылала ему письма, которые он, опять-таки по словам Ксени, не распечатывал, и его мать, Елена Николаевна, в утешение Марии Вениаминовне положила их в гроб сына.
С Ксеней особенно мы сблизились к 90-летнему юбилею Алексея Федоровича. Старая дама, но все еще прямая, стройная, вся в черном изящном платье, трогательно прислонилась к своему учителю. Так ее и запечатлели на снимках.
Ксеня очень волновалась за свой архив, на который уже покушался небезызвестный А. М. Кузнецов, посетивший и меня, чтобы прочитать в рукописи еще не напечатанный роман Алексея Федоровича. Не дочитав романа, Кузнецов исчез, сообщив мне о своей работе в Институте мировой литературы Академии наук. Однако П. В. Палиевский, замдиректора, выяснил досконально, что такой человек там нигде не числится. Зато Кузнецов прославился безудержной апологией Юдиной и стал чуть ли не главным авторитетом по всем проблемам ее жизни и творчества.
Иной раз появлялась без всякого предупреждения еще одна тень прошлого, Надежда Юрьевна Фиолетова[306], жена профессора-юриста, правоведа, богослова Николая Николаевича Фиолетова (1891–1943), ученика Евг. Н. Трубецкого в Московском университете, из семьи потомственных священников. Сама Надежда Юрьевна — человек ученый, философствующий, слушала когда-то С. Л. Франка и считалась его ученицей (училась на Высших женских курсах Герье, на философском отделении). С мужем познакомилась на одном из заседаний РФО памяти Вл. Соловьева. Обвенчавшись в 1923 году, не расставались до лета 1941 года, а потом Мариинские лагеря и смерть. С ним вместе в этот же день, но в Москве, арестовали тоже знакомого Алексею Федоровичу математика Комаревского Василия Михайловича, разделившего судьбу Фиолетова. Надежда Юрьевна всюду сопровождала мужа, и в разные города, где он читал лекции, и в ссылку в Ташкент. Всегда в нужде, всегда в ожидании ареста. Алексей Федорович и Валентина Михайловна старались помочь Надежде Юрьевне не только советами, но и материально, устраивая ее переводы, за которые платили какие-то авансы, но потом не печатали. Алексей Федорович даже привлек Надежду Юрьевну к переводу Николая Кузанского, но безрезультатно. Помню Н. Ю. в кабинете, на диване, за столом вместе с Алексеем Федоровичем и Валентиной Михайловной. Грузная, с тяжелыми папками, сумками, от вечных тревог нервная, но участвует в беседе не простой, а философской, живо и, судя по реакции Алексея Федоровича, умно и по делу. Печально я молодая, но уже много пережившая, наблюдала за беседой людей особенных (я это понимала), отягощенных прошлым и на пороге неведомого будущего — времена были трудные, послевоенные. Снова аресты и лагеря.
Со времени еще краткого преподавания Алексея Федоровича на философском факультете МГУ мы сблизились с Анечкой Гаревой (Анной Аркадьевной Фонштейн, 1918–2002), ученицей и другом не только Алексея Федоровича по гегелевскому семинару, который он вел на факультете, но и ученицей, другом профессора Б. А. Фохта (1875–1946), философа, логика, переводчика, архив которого она хранила многие годы. Б. А. — замечательная личность (семья — обрусевшие немцы), прошел неокантианскую школу в Германии, в Марбурге, у Германа Когена и Пауля Наторпа. И это после Московского университета, где его оставили при кафедре философии готовиться к профессуре. Ненасытность к знаниям и обучению этим знаниям других, что-то просветительское, было в этом человеке (потому и много переводил — Канта, Гегеля, Аристотеля) — пусть знают, читают. И с учениками любил общаться, говорил свободно и всегда свое мнение. Иной раз за него было страшновато, особенно когда у дверей парткома в МГПИ им. Ленина он, нещадно дымя (курил беспрерывно), изрекал опасные истины. Этот по виду типичный немец — высок, сухощав, подтянут, привычки имел чисто русские — многое начинал и не заканчивал, преподавал логику, но в преподавании и обиходе — никакой системы, всех всему сразу надо научить. Но все это не главное. Главное — честь. Может, от предков, рыцарей, кто его знает. Единственный он, кто не испугался и дал положительный отзыв об А. Ф. Лосеве и его книгах, когда вызывали следователи свидетелей на допросы. И недаром именно Анечке Гаревой передала архив вдова Б. А. Кому же, как не любимой ученице, тоже философу, умнице, да еще и красавице! Сочетание редкое. Анна Аркадьевна, тоже человек чести, никогда не прерывала связи с Алексеем Федоровичем, В. М. Лосевой и со мной. Она даже посещала в конце 1940-х годов, когда Алексея Федоровича перевели из МГУ на классическое отделение МГПИ им. Ленина, его лекции по греческой мифологии. Вместе со своими старинными друзьями и Аней Гаревой мы с Алексеем Федоровичем (уже когда не станет Валентины Михайловны) обычно встречали Новый год. Анна Аркадьевна работала на психологическом факультете МГУ многие годы. Это близкий и преданный Алексею Федоровичу человек. Пока живы были участники гегелевского семинара (в семинар входили еще Ирина Новожилова — ее внучка Оля Гаврилина училась на моем отделении классической филологии, а также Алина Петрашик — работала в «Литературной газете»), они посещали в трудные времена Алексея Федоровича, и не только Аня, но и Марк Туровский (потом известный ученый — не стало его в 1994 году — и сына своего назвал Алексеем), Сережа Липкин (рано умер, в 1952 году, бедный). Их особенно привечала Валентина Михайловна. Аня рассказывала, как участники семинара были ошеломлены изгнанием Алексея Федоровича. На собрании, где прорабатывали Лосева, Зиновий Яковлевич Белецкий, главный обскурант, прислал Марку Туровскому записку — выступить против Алексея Федоровича, идеалиста. Марк не вытерпел издевательств над своим учителем и выступил в защиту Лосева. Чего стоил ему этот дерзкий поступок! Недаром всех участников семинара заставили заново сдать все экзамены, чтобы увериться в благонадежности студентов. В конце концов в живых осталась одна Аня, теперь уже и ее нет.
304
См. краткую, но выразительную характеристику Ксени в «Воспоминаниях о М. В. Юдиной» Марии Андреевой и Анны Можайской (Мария Юдина. Лучи Божественной любви. Литературное наследие. М., 1999. С. 652). Только в этих воспоминаниях встречаются однажды имена Лосевых. В сборнике 1978 года (Мария Вениаминовна Юдина. Статьи. Воспоминания. Материалы) о Лосевых ни слова. Для Анатолия Михайловича Кузнецова — составителя и комментатора этих книг, имя А. Ф. Лосева одиозно. Он ведь только музыкальный и литературный критик, философия мысли и жизни ему чужда. Нет в этих книгах имен очень близких Юдиной матери и дочери Каган — любили Марию Вениаминовну, но критически относились, см.: Каган Ю. О моей матери // Минувшее. 1997. Вып. 21. С. 73–103. Юдифь привела интересные факты из общения с Юдиной (мать Юдифи в знак протеста после скандального поведения Марии Вениаминовны бросила в огонь ее письма; несколько сохранившихся Юдифь приводит). Факты заставляют задуматься о психическом состоянии великой пианистки, забиравшей у нищей семьи Каган последние крохи и так никогда не вернувшей большого долга (после смерти отца Юдифи из Академии наук выдали единовременное солидное пособие — Юдина без стеснения отобрала). Даже редколлегия альманаха отметила «нетрадиционную характеристику Юдиной». Но там чистая правда.
305
Как мне сообщили недавно, в этих краях восстановлен женский Влахернский монастырь (это ведь Византийская Матерь Божия Влахернская).
306
См.: Фиолетова Н. Ю. История одной жизни // Минувшее. № 9. М., 1992. С. 12–105. v-