Любовь к ближнему, настоящая, деятельная, без лишних слов. Я, вспоминая Владимира Николаевича, вижу в нем добродетельного самарянина евангельского (Лк. 10: 30–37), который один помог избитому и ограбленному разбойниками идущему из Иерусалима в Иерихон путнику, в то время как мимо него прошли равнодушно священник и левит.
«Люби ближнего твоего, как самого себя» (Лк. 10: 28), — гласит одна из заповедей Господа. А кого считать ближним? Своих близких любить — не заслуга, а вот ты полюби чужого и помоги ему, пусть даже чуждому по вере человеку (жителей Самарии презирали правоверные иудеи). Вот так любить попробуйте! А Владимир Николаевич в жизни своей долгой такой евангельский завет строго хранил и соблюдал.
В Москве мы втроем живем довольно замкнуто и, может быть, не по своей воле. Старые друзья, соединенные когда-то лагерными узами, нас не навещают, видимо, побаиваются. Никогда не заглядывают к нам, посещая Яснопольских в нашей квартире, ни Валерия Дмитриевна Пришвина, ни Салтыковы. Проходят по узкому коридорчику между шкафов уж очень поспешно, чтобы не заметили. Я не говорю здесь о Н. П. Анциферове (тоже ведь несколько раз арестован и сослан) — тот верный, его не испугаешь, как и В. Н. Щелкачева. Н. П. у нас еженедельно, или Тарабукины, или Николай Матвеевич Гайденков, Ладыженские. А чета Воздвиженских всегда к именинам Алексея Федоровича и Валентины Михайловны с подарками и пирожными собственного приготовления. Ведь Елена Сергеевна одна из трех любимых учениц Алексея Федоровича по гимназии (есть еще Натуля Реформатская и Маня Лорне, но они давно ведут свою, отдельную жизнь)[303], навеки преданная Лосевым.
Зато навещает нас, приезжая с далекого Урала, давняя подруга Валентины Михайловны, личность для меня вполне загадочная. Фигура изящная, высокая, тонкая, но лицо в тончайшей сетке морщин (у Мусеньки их совсем нет), волосы явно крашенные, голос прокуренный. Никак не поверишь, что увлекалась Далькрозом и эвритмией, да еще романами. И арестована была, и сослана. Где же познакомилась с Ольгой Робертовной Зейц, дочерью русского генерала порт-артуровца, Валентина Михайловна Лосева? Вопрос этот я никогда не задавала, принимала все, как есть. Да еще иной раз прибывал ее кузен (имя не помню). Он и устроил Ольгу Робертовну на бумажный комбинат уральский (как будто Соликамск), где сам работал. Смеясь, кузен демонстрировал нам индульгенцию от папы Римского на его имя. Откуда, почему ему и вдруг индульгенция? Наверное, был где-то в эмиграции, вернулся, да и на Урал. Известно мне, что Ольга Робертовна (всегда с папироской — и Валентина Михайловна терпит!) в революцию бежала за границу (не с кузеном ли?) и очутилась в лагере для беженцев на острове Лесбосе (о, где вы, Сапфо и Алкей?!). Но лагерь оказался настолько страшным и ужасным, что Ольга Робертовна самолично вернулась в Советскую Россию, не побоялась. Известно, что потом она опять с кем-то пыталась бежать уже из Советского Союза, через южную границу с Турцией, из Аджарии как будто. Но пограничники настигли беглецов. И не тогда ли она отправилась в ссылку и, может быть, на Алтай, где и познакомилась с Валентиной Михайловной. Но это уже мой домысел. Да, жизнь Ольги Робертовны — целый роман.
Однажды произошло нечто совсем необычное. Приехала с Урала Ольга Робертовна и сообщила новость, да какую — выиграла десять тысяч рублей. Советскому человеку после ликвидации инфляции и денежной реформы это все равно, что выиграть сто тысяч. Что с ними делать? В первую очередь — одеться, что и было сделано, а потом — неизвестно. Но в это время события нашей с Алексеем Федоровичем и Валентиной Михайловной жизни так повернулись, что было не до денежных планов Ольги Робертовны.
Кончилось все смертью Мусеньки. И Ольга Робертовна оказалась единственным человеком, который помог мне поставить памятник на могиле Валентины Михайловны. Мы с ней ездили в мастерскую на Преображенском кладбище и вместе выбрали изящную мраморную стелу. Она показалась нам легкой, не хотелось на холмик Мусеньки наваливать тяжелый камень. Мрамор, да еще белый, говорили нам, недолговечен. Но вот прошло уже пятьдесят лет, пока мрамор жив, а что дальше будет, от меня не зависит. Меня ведь тоже не станет, и кто позаботится — неведомо. Уж как распорядится Господь.
Бедная Ольга Робертовна скончалась через несколько лет после Мусеньки, но она дожила до реабилитации. Ей даже дали отдельную однокомнатную квартиру вблизи Воробьевых гор, но она стремилась в старую Москву, в старый дом и пусть даже в коммуналку. Успела переехать куда-то вблизи то ли улицы Кирова (теперь снова Мясницкая), то ли Маросейки и трогательно рассказывала мне, что у нее есть даже отдельный выход (не знаю, каким образом, может, комната при черном ходе в старом доме). Счастье обретения своего угла оказалось коротким. Как-то пришла незнакомая женщина и попросила помочь с похоронами Ольги Робертовны. Десять тысяч давно исчезли, и теперь среди немногих знакомых собирали посильные взносы. Где находился кузен Ольги Робертовны, не знаю.
Самой желанной, но, увы, редкой гостьей при Мусеньке — Ксения Анатольевна Половцева.
Ксения Анатольевна (1886/87–1948/49) — архитектор и художник, вторая жена известного философа А. А. Мейера (1875–1939), бывшего марксиста, а затем религиозного мыслителя. Мне всегда казалось, что она — дочь высокого петербургского чиновника, может быть, я ошибалась, но говорят, что нет. Ксения Анатольевна была секретарем Совета Петербургского Религиозного Философского общества (того, откуда изгнали Розанова и где важную роль играли Мережковский и Гиппиус), в котором деятельное участие принимал А. А. Мейер. Ее арестовали вместе с Мейером 11 декабря 1928 года по делу о созданном им кружке «Воскресение» (1917–1928). Собирались по воскресным дням — вот и название. В кружок входили известные ученые, такие как Г. П. Федотов, М. М. Бахтин, Н. П. Анциферов, А. В. Карташев, Л. Пумпянский, О. А. Добиаш-Рождественская, Н. В. Пигулевская и многие другие в разные годы (о деле А. А. Мейера см. журнал «Звезда». 2006. № 11). Сначала Ксения Анатольевна отбывала срок (семь лет) на Соловках, а затем в Белбалтлаге. Именно там она и А. А. Мейер познакомились с четой Лосевых на Медвежьей Горе — центре Белбалтлага. Доверительные отношения связывали В. М. Лосеву и К. А. Половцеву. После досрочного освобождения «по зачетам» в 1934 году Ксения Анатольевна и А. А. вынужденно переехали в Дмитлаг (город Дмитров — тоже лагерный центр), где работали вольнонаемными на канале Москва — Волга. Ксения Анатольевна тяжко перенесла болезнь мужа, о чем с печалью писала В. М. Лосевой. Валентина Михайловна была действительно для Ксении Анатольевны «самая близкая, родная, такая своя» (см. письмо: Вопросы философии. 2000. № 3. С. 98). После кончины А. А. в июле 1939 года (его похоронили в Ленинграде на Волковом лютеранском кладбище) Ксения Анатольевна жила в Калязине и Твери, где работала архитектором, и оттуда приезжала к Лосевым в Москву.
Лично я помню Ксению Анатольевну в последние годы ее жизни, с 1945 года, когда я сама уже соединилась с семьей Лосевых. Помню ее строгую, собранную, плотную, подтянутую фигуру, седые волосы, пробор, пучок. В ней нет ничего старческого, хотя она лет на десять старше Валентины Михайловны. У Ксении Анатольевны какое-то особое, благоговейное отношение к Лосевым. Недаром в одном из лагерных писем от 12 сентября 1933 года Алексей Федорович пишет Валентине Михайловне: «Сегодня будем праздновать по твоему благословению именины Александра» (они приходятся на 12 сентября — день святого Александра Невского). Думаю, что Мейеры знали о монашестве Лосевых — отсюда и благоговение Ксении Анатольевны.
Она, как могла, стремилась помочь Алексею Федоровичу. И делала это трогательно, аккуратно, внимательно, с любовью. Так, когда Алексей Федорович собирал материал к Гомеру (книга «Гомер» вышла только в 1960 году) и в Москве не было статьи известнейшего филолога-классика Фр. Штелина «Геометрический стиль в „Илиаде“» (Fr. Stählin. Der geometrische Stil in der Ilias. Philologus. Bd. 78 (NF 32). Lpz., 1923), Алексей Федорович попросил Ксению Анатольевну прочитать эту статью, выписать ее резюме (в Библиотеке АН СССР в Ленинграде, куда по своим делам ехала Ксения Анатольевна). Однако Ксения Анатольевна совершила что-то совсем невероятное. Она привезла Алексею Федоровичу тетрадь, где своим четким почерком (умела как архитектор прекрасно чертить) заполнила 59 страниц и сделала великолепный чертеж — план сражений в «Илиаде», распределенных по дням. Это был классически выполненный очень сложный чертеж, который не всякий смог бы выполнить. Так и хранится в левом ящике письменного стола Алексея Федоровича эта замечательная синяя общая тетрадь, на которой читаем: «Артель „Утильпром“, г. Ленинград, ул. Дзержинского, 68, цена 6 руб. Изготовлено из отходов бумаги». Но бумага, надо сказать, белая, в линеечку. А в эту аккуратнейшую тетрадку вложены три страницы моего текста, по Штелину, и тоже с небольшой схемой (их в статье Штелина, кроме плана сражений, всего четыре), но, конечно, написанного быстро, небрежно, хотя и правильно. Я всегда писала в то время очень торопясь, часто невнятным почерком, сразу переводя с четырех европейских языков необходимые тексты и осознавая их, уже написав, за что получала от Алексея Федоровича выговор.
303
Е. С. Воздвиженская (7 августа 1903–11 июня 1970); Василий Иванович Воздвиженский, ее супруг (20 июля 1895–9 июня 1980). Мария Федоровна Лорне (1904–1992), известная переводчица. Следы Натули во время войны в 1941 году, по слухам, затерялись.