Невозможно проверить, действительно ли Тимур происходит от Карачара. Важно только то, что его фигура занимает свое законное место в истории Чин-гисидов. Это было неизбежно, так как просто поражает, как воспринимались предания из раннего монгольского периода, как они предписывали определенные воззрения и обязывали к определенным отношениям, и это даже в странах, которые были далеко от Средней Азии. Так некий Арпа, которого ильхан Абу Сайд предложил своим преемником, был отвергнут одним из эмиров со следующим обоснованием: его предку великий хан Хубилай поручил подавить принца Ариг-Буга, его брата и соперника; он, потомок того командира, назначенного Хубилаем, не может ничего другого, кроме как ненавидеть Арпу, так как он происходил от Ариг-Буга142.
Конечно, наследники Чингисхана больше не могли спокойно царствовать в сфере политических идеалов и стандартных исторических преданий. Круг представлений, вытекавших из культуры покоренных народов, на которых был ирано-исламский отпечаток, просочился в тот мир идей и незаметно приобрел удивительную степень влияния. Поразительно, с какой уверенностью будет действовать Тимур по другую сторону южной границы улуса Чагатая; здесь он пробивает, бесспорно, старый барьер, который более столетия отделял страну Чагатаев от ханства Хулагу и его наследников по линии Тулуя, то есть до первой половины четырнадцатого столетия и даже до тех времен, когда Тимур был еще жив, разделял две страны, развитие цивилизации которых происходило неравномерно со времен нашествия монголов143. Тимур боролся за новый подъем Чагатаев, писал Шами; но Иран никогда не был частью улуса Чагатая. По какому праву смог Тимур потом поставить «диадохов» на колени? Только по праву более сильного? Возможны несколько ответов. Первый гласит, что раздоры правителей маленьких территорий не соответствуют идее Чингисхана о государстве: в Иране империя ильханов распалась на несколько враждующих друг с другом княжеств, а достойного потомка Хулагу, который мог бы устроить это бедствие, не было в поле зрения. Тимур воздал должное воле великого распорядителя мира, подчинив «диадохов» чагатаевскому самодержцу 144. Впрочем, Чингисхан не мог издавать относительно Ирана никаких постановлений, так как страна только при Хулагу стала прочной составной частью великого ханства. Второй ответ исходит тоже из раздробленности империи ильханов. Он был высказан, очевидно, в начале «трехлетней кампании» и содержит уже в своей сути идею наследования: в Иране нет самодержца, — а им, конечно, может быть только Чингисид, — который защитил бы мусульман от нападений неверных, приведенных Тохтамышем. Признание исламской веры, таким образом, явилось аргументом; мусульманская часть монгольской империи, образованной из южного улуса Чагатая и бывших ильханских областей, рассматривается как единое государство, несмотря на недавние войны, которые вряд ли когда-нибудь прекратятся; в Моголистане правит неверный145, а из неверных набирается войско Тохтамыша146.
Мысль об объединении Ирана и Мавераннахра в единое государство, которое благодаря исламизации обеих областей примерно с середины четырнадцатою столетия становится приемлемой, кажется, могла быть не только делом Тимура и его окружения. В 1300 году, после смерти Хайду, Тува из Чагатаев передал великому хану послание, которое рекомендовало ему интерпретировать раздел стран Чингисхана среди его сыновей таким образом, что каждый потомок из четверых в своей области может совершенно свободно и не обращая внимания на интересы, ставящие его выше другого, распоряжаться и царствовать по своему усмотрению. Великий хан в ответ на это настоял на том, чтобы по воле Чингисхана те четверо действовали сообща в зависимости от их различных способностей на пользу всего государства147. Он не одобрял, кроме того ссоры в громадной западной части монгольской империи, которую рассматривал все еще как единое подчиняющееся ему целое. В 1325 году разногласия между последним ильханом Абу Саидом и его военачальником Чобаном приближались к кульминации; Чобан просил у правителя разрешения повести войско на Хорасан, так как, вероятно, хотел избежать опасности пасть жертвой заговора. Он прибыл в Герат в нужный момент; Тармаширин, хан Чагатаев, был готов начать войну с империей ильханов. Чобан, который направил своего сына с войском против агрессоров, находился еще в Герате148, когда к нему добралась миссия хана. Она передала документы, из которых явствовало, что великий хан назначил его «эмиром эмиров», а значит, и поставил его над всеми другими военачальниками, и область, за которую должно было воевать это вновь созданное командование, была обозначена как «Иран и Туран»149. Исламские страны по другую сторону Окса, таким образом, были тоже втянуты.
Понятие «Иран и Туран» ведет в мир представлений иранского национального эпоса, который нашел свое непревзойденное поэтическое воплощение в произведении Фирдоуси (ум. около 1025). Он рассказывает историю человечества, однако, с точки зрения Ирана: его герои, такие, как Рустам, стоят в центре, их противники — правители Турана, неиранских народов Средней Азии. То, что рассказывала «Шахнаме», воинам времен Тимура было известно; это не было минувшее прошлое, не сказание, которое относится к простому поучению и развлечению, это было настоящее прошлое. Это отражало жизнь тех мужчин, которые проводили свое существование в постоянной борьбе. В стихах Фирдоуси узнавали самих себя и свое окружение: крепость, в которую бежит предатель Зинде Хазам, когда Тимур приближается к Оксу, «в «Шахнаме» упоминается как Сафид-диз (Белый замок)»150, как отмечает хронист Жазди; символом Амола на северном склоне горного хребта Эльбурс были четыре купольных свода, в которых, по преданию, покоились кости Фаридуна и его трех сыновей: из отношения к содержанию «Шахнаме» прославилось и место151.
Фаридун, как рассказывает Фирдоуси, победил жестокого грубого правителя Зохака; позже он поделил свою империю между сыновьями. Зальм получил страну Рум, западную часть; Иран образовал центр империи Фаридуна и был присужден Ираджу; Тур наследовал Туран, заселенные варварами степные области, которые на северо-востоке примыкали к Ирану. Через несколько лет Зальм начал питать злобу к своему отцу, потому что именно Ирадж, самый молодой из трех, имел право владеть богатым и цивилизованным центром. И Тур, «шахиншах тюрков и китайцев», был тоже недоволен своей долей, и так началась борьба румийцев, но прежде всего туранцев против Ирана — главный сюжет тех отрывков из «Шахнаме», которые освещают легендарное прошлое и в которых появляются народные герои152. Итак, были очень точные представления, где богатыри, которых воспевает Фирдоуси, разыгрывали свои бои; и полагали, что также знают, что Иран и Туран — и сюда же относится страна Рум — образовали однажды одно целое, которыми правил род Каянидов. Хотя спор между Ираном и Тураном в «Шахнаме» понимается как борьба между цивилизацией и варварством, на самом деле она была вькшанп завистью братьев; собственно Иран и Туран связаны друг с другом под властью единого правителя, который снопа приносит им мир.
А разве не было уже однажды в Иране героя — правителя тюркского происхождения? Героя, который вернул Ирану утраченную власть? «Когда я смотрел на тот облик, похожий на Хосрова, я спросил одного из славных воинов: «Что это за властные черты? Что колышется там перед ним, все звезды щш его войска?» И тут мне ответили: «Это царь Рума и Индии... в Иране и Туране есть у него слуги, которые живут только его благоразумием, его приказами!.. Великий властитель мира Махмуд гонит овец и волков вместе на водопой! От Кашмира до моря Китая восхваляют его князъя! Едва слизнет грудной ребенок в колыбели материнское молоко со своих губ, как сразу же называет Махмуда по имени!.. И, ты, поэт, восхваляй его!..»153 Эти слова из вступления «Щахнаме» восхваляют Махмуда Газни (прав. 999-1031) — и указывают они ему, которого они прославляют как идеального правителя, не Иран и Туран в качестве его империи, а Рум, Индию и Китай как части света, в которых его слово ценится.