Фоменко отвернулся к столу, бесцельно переложил несколько бумаг. Баташев понимал, о чем думается ему сейчас. И у него из головы не выходил Северьян.
— Дмитрий Иванович, давайте я за чаем сбегаю в дежурку! Там ребята всегда чайник на печке держат, а у меня добрый кусок карымского имеется. Ду-у-шистый!
— А и то дело! — улыбнулся Фоменко.
Когда Михаил убежал в дежурку. Дмитрий Иванович подошел к окну, затянутому синим узорчатым рисунком зимы, провел горячей рукой по толсто намерзшему на стекло льду.
Внезапно подумалось, что он послал Северьяна на верную гибель. И не потому, что испугается Северьян, не выдержит. Покидаева после меркуловских застенков и подпольной работы в тылу японских войск вряд ли чем испугаешь. Но одно обстоятельство они упустили!
Дмитрий Иванович приложил настывшую от окна руку к запульсировавшему жгучей болью виску. Как же они это упустили?! Разве он, битый и тертый сыскарь, повидавший такое количество преступного сброда, изучивший множество их гнусных повадок, мог забыть, что в серьезной, погрязшей в кровавых грабежах, разбоях и убийствах бандитской своре практически всегда новичку предстоит испытание, и чаще всего это — испытание кровью. И где гарантия, что этот жестокий экзамен не встанет перед Северьяном? По закону подлости, проверку на кровь вряд ли новичку выпадет пройти, прикончив какого-нибудь оттырщика из бандитов. А через невинную жертву Северьян, конечно, переступить не сможет. И это для него означает разоблачение и гибель!
Фоменко сумрачно отвернулся от окна. Зачем он так легко согласился, не устоял под напором молодой отваги? Да… Впрочем, что обманывать себя! Потому что он хотел этого! Хотел… А если — самое худшее? Что тогда?.. Но ведь ясно-понятно и другое: как бы он, Фоменко, поступил, не будь такого удивительного совпадения, как знакомство Харбинца и Северьяна-Хряка? Как бы поступил… Искал бы, все равно искал бы любые способы добраться до этого затаившегося зверя. Ленков… Где он, что замышляет?
Фоменко не слышал, как вернулся в кабинет с чаем Баташев, как он осторожно поставил горячий стакан для начальника на краешек стола, а со своим — тихо вышел.
Обосновавшись в просторном доме Василия Попикова по Большой Арендаторской улице, Ленков первые два дня отсыпался на мягких перинах.
А 31 декабря утром пришел портной Тараев, с запиской от Бизина: «Как устроился, дружище? Надо бы посмотреть на тебя, говорят, дрыхнешь, как медведь в берлоге, никуда не вылазишь. Приходи проводить старый год и встретить новый. Филипп будет поджидать тебя вечерком, как стемнеет, у подателя сей записки. Алексей»
Встретились в узком кругу — Ленков, Бизин и Цупко. От Фили Костя узнал: его побег из арестного помещения уездной милиции аукнулся Мишке Самойлову. Мишку за это и другие делишки — самочинный обыск в доме одного торговца и рукоприкладство, из милиции турнули. Теперь он окончательно перебрался в Кузнечные к Курносой — цыганке Елене Гроховской.
Приказ о Мишкином увольнении из милиции подписал Главный правительственный инспектор, посему начальник участка Тимофей Лукьянов, к которому обратились Алеха Сарсатский и Яшка Гаврилов, ничего не мог поделать, как ни чувствовал себя обязанным перед этой компанией за помощь продуктами для семьи.
Когда Цупко заговорил о Лукьянове, Бизин приблизил свое не по-стариковски гладкое лицо к Косте.
— А не пора ли, Костя, в самом деле ставить этого милицейского начальничка к нам на службу? Сколько можно прикармливать вхолостую? Как думаешь?
— Притянули мы его неплохо, но не до конца, — согласился Костя.
— Теперь пора с потрохами прибрать! И проделать сей финт, Константин, сам ты должен, как атаман.
— А как, Андреич, проделать-то? Приду и ему — здрасьте, айда за мной?
— Отчего же, мил друг. Выпить, я понял, он не дурак, да еще и на дармовщинку. Вот почему бы по удобному поводу не устроить шикарный стол, да и не свести вас для окончательного разговора? Мол, давай, мил-друг начальник, отрабатывай должок…
— А как заартачится или, того хуже — прикинется с притворством, а потом орава фараонов нагрянет?!
— Э-э, Костя, надо так его обработать, чтобы обратной дороженьки от вас ему не было. Напомнить ему кое о чем следовало бы, а? Про то, как он лошадок для ограбления кассы татауровской давал, а потом жрал мясцо. Ежели в уголовный розыск брякнуть — ни в жисть не докажет, что в сообщниках не ходил да ничего не знал! А еще и про домочадцев и ихнее здоровье можно намекнуть…
Ленков понимающе осклабился. Бизин продолжал:
— …А повод для застолья можно вот какой, к примеру, изобресть — устройте-ка, дружочки, помолвку Алешки Сарсатского и Нюрки Тайнишек. Алешка уже давно с этой шинкаркой сожительствуют. Чего бы им и не сподобиться!
— Нюрка не по-нашему молитву кладет, не по-православному. Католичка она, польска кровь! — влез в разговор Цупко.
— Ишь ты, хранитель веры какой выискался, — усмехнулся Бизин. — Ну, тогда не помолвка, а заручение. У католиков так вроде это называется. Алехе-то — без разницы, он вообще никакой веры, по-моему. Ему — что в лоб, что по лбу. Расстарается для дела, — махнул рукою Бизин. — Зато пригласит своего начальника вроде как официально, из уважения. Все чинно-благородно, не подкопаешься! А остальных, Костя, наметь по своему усмотрению, особенно из новеньких кто. За бутылкой спирта язык развязывается. Вот и поглядишь заодно, что за народец у тебя прибавился…
— Это мы организуем! — загорелся идеей Костя. — В лучшем виде!
— Но дома у Нюрки это самое зарученье устраивать не надо. У нее — место надежное, еще сгодится. Мало ли что… Найти квартирку надобно такую, чтобы после гулянки туда уже не ногой. На всякий случай. Ежели, не дай бог, с Лукьяновым какая неувязка выйдет…
— Куды он денется! — захихикал напившийся Цупко. — Заартачится — в прорубь!
— Ишь, нарезался! — недовольно бросил Бизин, покачал головой. — Это-то нашего брата и губит. Вот и ты, Костя, меру знай. Тоже удержу порой не имеешь. Не зыркай, не зыркай глазищами-то! Будто сам не знаешь. Ноне тебе, как атаману, надобно марку держать! Чтобы завсегда был начеку. Когда на зарученье пойдешь — выдержи время. К середине застолья подходи. Тебе этой половинки будет предостаточно.
— Да… Башковитый ты, Андреич! — восхищенно протянул Ленков. — Ишь, целое представленье надумал!
— Для дела стараюсь, Костя. Для дела и ради твоего сбережения от напасти, — проникновенно вымолвил Бизин, упиваясь сознанием своего превосходства над Костей, умением незаметно дергать за невидимые ниточки.
За разговором просидели далеко за полночь, потом Бизин определил Косте постель в закутке у печки. Вскоре тот захрапел, растянувшись во весь рост. Ему вторил Цупко, присмотревший широкую лавку у стола.
А Бизин еще долго ворочался в темноте, вспоминая то свой публичный дом в Харбине, то шикарные рестораны и пляжи Ниццы, которые они посещали с озорницей Сашенькой в той далекой бурной жизни…
Утром Ленков ушел рано. Довольно быстро добрался до первой Читы, основательно продрогнув и проголодавшись. Попикова дома не было. Ленков нашел в условленном месте ключ от навесного замка, отпер массивную дверь в сени, прошел в кухню, где предусмотрительный хозяин в невыстуженной еще печи оставил чугунок с вареной картошкой.
«Куда это он в таку рань уперся?» — подумал Ленков, приподнимая чистую холстину, под которой на столе обнаружилось изобилие аккуратно разложенных на тарелочках закусок — колбасы, соленых огурцов, квашеной капусты, розового сала с прослойками мяса, наконец, самого мяса, скотского и свиного, натертого чесноком. Отходил и занесенный с мороза пшеничный каравай.
«Ты глянь! Это куда ж такое угощенье?» — удивился Костя до крайности. Он подцепил с тарелки толстый пласт говядины, присыпал солью и жадно задвигал челюстями.
Вдруг послышалось, как заскрипели ворота. Чуть не подавившись, кашляя и чертыхаясь, Костя глянул в оконце.