В животе отчаянно урчало.
Ноги сами понесли к Старому базару, хотя в карманах было пусто.
Надеясь на случай, Бориска плелся по улице вниз, постукивая по мерзлому песку разбитыми ботинками, в которых нога задубели уже окончательно.
У добротного домищи за тесовым забором увидел богато одетого мужика, покуривающего самокрутку душистого табаку, не самосада какого там огородного — по пахучему дыму унюхал Бориска.
— Слышь, дядя, угости табачком, только из тюрьмы выпустили, век такого табачку не нюхал! — жалостно попросил Бориска, сглатывая тягучую слюну.
— Иди-иди, варнак! — презрительно процедил мужик, смачно затягиваясь и выпуская густую струю дыма Бориске в лицо. — Понюхал? Пшел вон!
— Чтоб ты сдох, жадюга! — сплюнул мужику под ноги Багров.
— Чево ты сказал, мерзавец? — взревел мужик. — Снова на нары захотел?! Так я тебе, гад, это враз устрою! Брысь отседова, харя немытая! Щас работников кликну, так узнаешь! Вошь тифозная!
В раззявленном злобой рту «дяди» Бориска увидел два золотых зуба; мордастое, сытое лицо наливалось багровостью. У мясистого носа заалела большая бородавка, от чего жадный и злобный мужик стал окончательно ненавистен Багрову.
— Не шипи, буржуй недорезанный! — отступив на шаг, крикнул, скалясь, Бориска. — Я еще до тебя доберусь, бородавка!
Бориска нагнулся, зацепил лиловой пятерней камешек и швырнул в обидчика. Тот испуганно кинулся в калитку, крича: «Ванька! Федьча! Сюда!»
Бориска тут же, с настороженной спиной, быстро подался за угол и припустил переулком.
Вскоре оказался на базаре, где холод ощущался как-то мягче.
Может, потому, что прямо у входа стояла толстая баба, обвязанная полушалком и оглушительно зазывала желающих отведать пирогов с требухою, которые таились у нее в обитом жестью ларе.
За прилавками под навесами переминались с нога на ногу мужики и бабы: торговали салом и увесистыми кусками копченой дичины, огромными и тяжелыми кругами замороженного молока — белыми жерновами с желтой масляной шишечкой. Из бочки мужик накладывал в жестяную банку высокому мужчине в круглых очках темно-коричневый мед. Рядом, у рослого детины, ворохами серебрились мороженые окуньки и караси. Чуть поодаль горластые торговки трясли самым разнообразным шмутьем.
Откуда-то на Бориску нанесло густым ароматом гречневой каши. Понуро опустив голову, Бориска остановился посреди этого праздника желудков, разыгравшийся аппетит по-волчьи рвал брюхо изнутри. Глаза невольно побежали по прилавкам, отыскивая беззаботную, заболтавшуюся торговку или покупательницу-ротозейку с кошелкой.
И тут вдруг взгляд уцепился за высокого статного военного, что пересмеивался с привлекательной молодкой, торгующей кедровыми орешками.
Широкие плечи, затянутые добротной шинелью, полы которой лежали на мягких и теплых белых бурках, заломленная к затылку папаха мелкого каракуля, рука, ладонью-лопатой подцепившая орешки из мешка. Что-то очень знакомое показалось в облике военного Бориске!
Багров протиснулся поближе, вгляделся. Словно почувствовав его взгляд, по-военному одетый мужчина резко обернулся, по-рысьи суживая глаза, цепко глянул, не шевеля головой, — только глазами, справа налево и обратно, уперся зрачками в Бориску.
А тот, просиявши, полез молодому здоровяку навстречу:
— Костя! Это я, Бориска! Да Багров! Отряд батьки Аносова! Костя!
Напрягшийся молодец выдохнул воздух, легкая улыбка коснулась губ, только глаза все так же цепко шарили по Бориске и вокруг.
— Здорово, коль не шутишь! Сразу и не признать… Откеда такой замурзанный? Бродяжишь?
— Да нет, Костя, из тюрьмы я…
— Эва! — заинтересованно протянул Костя, взял Бориску за рукав. — То-то, смотрю, рыскаешь… Жрать небось хочешь, а?
— С утра, окромя морковного тюремного чайку…
— Но, паря, это не паек! — хохотнул Костя и покровительственно бросил: — Пойдем, друг партизанский.
Они пересекли базар и вошли в тесную лавку, где Костя купил белый батон и здоровенный крюк копченой колбасы.
Протянул Бориске, тот с жадностью схватил, вгрызся в хлеб, а потом отхватил крепкими желтыми зубами шмат колбасы вместе со шкуркой, давясь, стал жевать, шумно втягивая воздух раздутыми ноздрями.
Из лавки вышли.
Мигом улетели в голодное брюхо хлеб и колбаса.
Рыгнув, Бориска посмотрел на Костю с благодарностью.
Потом они пошли от базара по Коротковской в сторону первой Читы.
— А я, Костя, помню, каким ты был ловким и отчаянным! И конь у тебя шельмец был, лихо через ограду перемахивал! Огневое времечко было, правда же, Костя?
Тот вдруг остановился. Негромко, но внушительно проговорил, строго взглянув на Багрова:
— Времечко, пацан, и сейчас не менее… Ты, это, Костей меня ес зови. Для тебя я — Никифор. А на улице — товарищ Поставский Аркадий Васильевич. Запомнил? Аркадий Васильевич! Понял?
— Ты чо? — опешил Бориска.
— А то, что не кончились еще дела боевые. Надо так, — многозначительно сказал Костя-Никифор. — Али не видишь, что деется в Довольно Веселой Республике? Не всех буржуев добили…
— Тут ты, Костя, в точку! И я говорю — жируют сволочи! У одного сегодня табачку спросил, так он, гад…
— Соображаешь, — не дослушав, кивнул Костя. — Эта сволочь добром свои богатства не отдаст. Но ничево, — он тихонько засмеялся, от чего и у Бориски на душе отлегло, — повоюем… Так, пацан?
Багров расплылся в улыбке.
— А я тебя сразу признал, Кос… Никифор то есть! А фамилию ты тоже напрочь спрятал или Ленковым Никифором обзыва…
— Фамилию вовсе забудь! — резко оборвал Костя-Никифор. — Откуси язык, ботало коровье!
— Уже откусил! Могила! — перекрестился Бориска.
— Вот и браво тады… Ладно… Пойдем со мной, устрою тебя на постой. А там поглядим…
— Чаю бы выпить, согреться… Озяб я напрочь!
Ленков удивленно посмотрел на Багрова, покачал головой и оглушительно захохотал, приседая и хлопая себя по обтянутым шинельным сукном бедрам.
— Но ты, паря!.. Но даешь!.. Силен, насчет картошки дров поджарить!
Бориске на мгновение стало неловко. Но он тут же принял независимый вид и насупился.
— Ладно, не суропься! — весело бросил Ленков, продолжая похохатывать. — Пошли, кишка острожная! Ну чо ты букой зыришь?! Понимаю, понимаю, что на цугундере кишки подвело… Пошли! Дерябнем чаю с калачами в одном милом местечке.
Он ткнул Бориску кулаком в бок, и они пошли прочь от лавки. Ладный военный и одетый в лохмотья низкорослый паренек, старающийся шагать со своим спутником в ногу. Обносившийся пацан тараторил без умолку, а молодой военный молча кивал головой, зорко стреляя глазами по сторонам.
На углу Костя свернул с Коротковской на Благовещенскую, поднимающуюся вверх, к новому базару. Чуток не дойдя до базара, завернули на Сунгарийскую к крепким дверям под аляпистой вывеской «Харчевня».
Костя-Никифор хлопнул Бориску по плечу, толкнул в двери, за которыми щербатые ступени уводили вниз.
В этой харчевне, которую обитатели нового базара чаще упрощенно называли харчовкой, а темный люд — «лисьей норой», хозяйствовал грузный здоровенный мужик по прозвищу Филька-Медведь. Когда, впоследствии, Бориска увидит Филиппа Цупко, то поразится схожести двух Филек — Кабана и Медведя, Цупко и Притупова.
Сейчас Филипп Притупов косолапо, пригнувши вечно лохматую, с густой проседью голову, шествовал по просторному полутемному залу к столу в углу, где посетители готовили расчет.
Обедали у Фили-Медведя в основном крестьяне, приезжающие на базар из окрестных деревень, мелкие торговцы, реже — посетители торговых рядов. Вся публика — тихая, незлобивая, из тех, кого устраивали невысокие цены за простую еду; щи, кашу, густо заваренный чай с молоком, большие китайские пельмени, сваренные на пару, ядреную хрустящую кислую капусту и такие же крепкие и пузатые, бочковые огурцы, сочащиеся рассолом, — главную приманку для базарной пьяни.
Здесь, за штофом китайской хани, били по рукам торговцы, заключая сделки на мелкий оптовый торг, селяне обмозговывали вложение вырученных от торговли деньжат в нужные городские товары.