Харчевня не пустовала, поэтому ее избрали для своих встреч и различные сомнительные типы, промышлявшие в базарной круговерти мошенничеством, кражами, наводками на грабежи, сбытом ворованного. При удаче шпанистые субчики договаривались здесь с мерзкими толстыми бабищами насчет гулящих девочек, сторговывали адресок морфинилки или курильни опия, а чаще — шинкарки, торгующей дешевой ханкой или маньчжурским спиртом.
«Никифор» и Бориска прошли через зал, наполненный жующей и гомонящей публикой, шагнули под тяжелый полог.
Филя-Медведь поспешил следом.
В маленькой комнатке Костя развалился, не раздеваясь, на диване, кивнул Бориске на стул.
Тот сел, тут же принявшись расшнуровывать буквально примерзшие к ногам ботинки, освобождая оледеневшие ступни от холодных и грязных портянок, — терпеть уже не мог.
— Ну ты даешь! — засмеялся Костя-Никифор. — В харчовку пришли, не в баню!
— Мочи нет, отморозил, должно быть…
— Оно и понятно, — пнул Костя Борискин ботинок, поднял глаза на Филю-Медведя. — Надо парню обувку заменить, нет у тебя чего?
— Валенки тока…
— В самый раз! — отозвался кривящийся от боли Бориска — ноги в тепле начали отходить.
— Погодьте, — буркнул Филипп и скрылся за пологом. Вскоре вернулся, притащив пару серых валенок, с подшитыми дратвой толстыми войлочными подошвами. Кинул их Бориске. Тот сунул ноги в валенки, оказавшиеся впору, ежели намотать еще портянку.
Благодарный Бориска счастливо переводил глаза с Ленкова на хозяина харчевни.
— Браво-то чо!.. Носить — не сносить! Большое спасибочки!
— Владей! — засмеялся Костя, перемигиваясь с Филиппом. — Свой, партизанский дружок. Посидел в тюрьме малость. Вот из теплой осени в зиму и окунулся! Ничо, подкормить да обогреть — и очухается!
Вскоре на столе появилась глубокая миска с горячими наваристыми щами и духмяная краюха хлеба, которые принес в комнатку двенадцатилетний сирота Ваня Куйдин, курчавый, рослый, мослатый. С год назад приглядел его, голодно шныряющего между базарными рядами, Филипп Притупов, пригрел, взял в половые, за что Ванька стал у Фили-Медведя тенью.
Во второй заход мальчишка принес кровяной колбасы, толсто порезанной на фаянсовой тарелке, соленых груздей и сдобные калачи, обсыпанные маком.
Бориска про недавно проглоченные колбасу и булку враз забыл, снова глотая слюну.
Ленков насмешливо глянул на Бориску, махнул Ваньке-половому:
— Давай-ка, Ванятка, моей…
Курчавый мальчонка понимающе кивнул, выбежал, быстро вернулся и выставил на стол бутылку водки с засургученной головкой.
— Ну, друже Бориска, пропустим за встречу нечаянную. Присоединяйся, Филипп.
Маленького граненого стаканчика хватило, чтобы спиртное крепко ударило Бориске в голову. Вмиг захмелев, он неловко тыкал ложкой в миску с грибами.
— Ты добрый, Костя! Добрый…
— Не ори! Я же тебе сказал — Никифор!
— Прости, Костя, прости…
— Цыц, твою мать! Лучше поменьше жри, а то устроишь себе в кишках заворот с голодухи. Куда разогнался, кобелем на сучку? Посидим еще…
— От она, настоящая боевая дружба! Ты понял, дядя? — Бориска невидяще уставился на Филю-харчевника. — Да я… За Костю… Тьфу, ты черт! За Никифора… Костя, ты не сумлевайся, за твою доброту я… Дядя Никифор! Я расплачусь… За доброе отношение завсегда… Добрый ты, Костя, добрый…
— Иди, ляг на диван, вздремни. Ишь, развезло! — Притупов резко подхватил Бориску сзади под мышки, сволок к дивану. — Говорливый после рюмки!
— Ты, дядя, напрасно! — неожиданно трезво крикнул с дивана Бориска. — Если надо я — могила!
И рухнул на диван, полностью отключившись.
— Слабый на выпивку твой партизанский дружок, — проговорил, глядя на безжизненного Багрова, Притупов. — И говорливый… А пожрать — молодец, та еще кишка…
— Зато он мне преданней собаки будет, — ответил Ленков. — Ты, Филя, его лохмотья, — показал на валявшуюся в углу замызганную шинелешку, — выбрось. Ванятку к Ибрагиму пошли, пусть мою бекешку припрет. Дадим этому, все равно ее от мазуты не отмыть…
Пока притуповский половой бегал за бекешкой, вдвоем прикончили начатую и еще одну бутылку водки. Медленно за окном наползали сумерки. Ленков растолкал Бориску.
— Вставай, пора двигаться на постой.
Выпили чаю с калачами, а когда Бориска начал суетливо искать в комнатенке свою шинель, Костя кивнул на висевшую у дверного полога на гвозде «обнову».
— Надевай, Бориска, твоя будет! Ноне мороз давит…
— Эта? Мне? — Багров кинулся к бекеше, напялил ее на плечи, огладил на груди. — Брава кака… Теплынь! Костя! Да я за тебя!..
— Поглядим, — усмехнулся довольный произведенным эффектом Ленков. — В деле! А пока тебе — выговор! Забыл опять про Никифора!
— Эт-ты, черт, виноват! — сконфузился Бориска. — А чо за дело? — тут же поинтересовался, любуясь обновкой и совершенно не обращая внимания на мазутный след чуть ли не во всю правую полу. — Я, Кос… Никифор, завсегда готов!
— Дело-то?.. А дело, Бориска, не простое… Я, да будет тебе известно, войну с буржуями продолжаю…
— Да ты чо?! — восхищенно вскинулся Бориска.
— Вот и чо! Революционная война! Трясу толстозадых, аж дым идет!
— Возьми и меня на такое дело, зазря ли чо ли я жизни не жалел в пролетарской борьбе! Мне и Ляксей Андреич в кутузке говорил, дескать, парень, и сейчас революция идет, против буржуйских морд! Вот на кого я, Костя, дюже зол…
— Стой-ка! А что за Ляксей Андреич тебя просвещал? — оживился Ленков.
— Да это один мудрый такой старикашка! Мы с ним тока день и говорили. Но… Кады меня в тюрьму закинули, так он подсказал кое-что… Давно было! Почитай, уже три с половиной месяца прошло! Меня посадили, а его выпустили… О, дедок с головой!.. И подкармливал, как родного, опосля…
Бориска прослезился.
— Знаю я твоего дедка! — заржал Ленков. — Ну ты, ядрена вошь, Андреич-то! Что твой пострел — везде поспел! — Костя весело глянул на ничего не понимающего Багрова. — Держись, Бориска за меня! Не пропадешь! Мы такую революцию устроим! Не чешись в строю, Маруся! Значит так, боец Багров, беру я тебя к себе, в адъютанты! Наши в городе!
— Не сумлевайся, командир, — посерьезнел, вскочив, Багров. — За все отработаю сполна, за хлеб-соль, за одежу…
— За харчи мне расчета не надобно. Как старого друга угощаю. И по обмундированию тебе решим! Все, двигаем на постой. Пошли!..
На улице уже стояла темнота. Мороз крепчал, белесой дымкой пропитывая воздух.
«Повезло-то как! И сыт, и одежа справная! Такое оно, боевое партизанское братство!» — восторженно думал счастливый Бориска, стараясь не отставать от быстро и размашисто шагавшего Кости.
Они миновали мост, свернули в темный проулок, потом двинули по улице в гору, сопровождаемые беззлобным собачьим переругиванием. Наконец, отмахав довольно приличное расстояние, подошли к добротным воротам, где Костя, протянувшись через ограду, звякнул железной щеколдой на калитке.
В тепло натопленной избе, с порога поразившей Бориску чистотой и богатым убранством, их встретил немолодой мужик сумрачного вида и красивая бабенка, много его младше, брызнувшая на вошедших ярко-синими глазами.
— Намерзлись, Константин Степанович? Ой, да вы не одни!
На Бориску, когда он скинул на вешалку бекешу и предстал перед хозяйкой в грязной и ветхой гимнастерке, посмотрела с плохо скрываемой брезгливостью.
— Дайте-ка нам, хозяюшка, умыться с дороги! — тоже «завыкал» Ленков, проталкивая Бориску вперед. — Пришлось вот моему молодому товарищу добираться издалече, да на перекладных, в том числе и на паровозе. Измазюкался малость!
Ленков врал так уверенно, что Бориска даже ему позавидовал: «Канспиратар Костя!»
Молодая хозяйка поставила на табуретку за занавеской таз, начерпав в него из бачка, гревшегося на печи, горячей воды, церемонно подала полотенце и облатку мыла. Раздевшись до пояса, стыдясь своих шрамов, Бориска быстро вымыл голову и шею, обтер грудь. Появившийся за занавеской Костя подал ему чистую исподнюю рубаху.