— Эко продрало! Уф-фа! Значит-ца, паря, Спешилихин ты мужик?..
— У меня баба завсегда под низом, — усмехнулся Филипп. — Так что я покуда ни в чьих приживальцах не ходил.
— Фу-ты, ну-ты, кака важна птица! — засмеялся частушечник.
— Хто ты, малый? — процедил Филипп. — Чую, удалый хлопец… Иль в прыгучесть и скоропевки вся удаль ушла?
— Но ты!
— Не люблю я этого, малый… Без почтения ты к старшим. Не назвался, разговариваешь грубо. Трофим, что за хрукт?
— Это-то?.. Яшка Верхоленцев, парнишка бравый, так што, сосед, не ругайся. По его поводу и гулям! Яху вчора из тюрьмы выпустили, мол, де, чужо место занимать! Кака-то комиссия по разгрузке тюрьмы. О, так бы и разгружали кажный день! Так што, Филя, наш он, наш, а што по молодости горяч, так и хорошо…
— Ничего я в этом хорошего не вижу. Горячку пороть — дело спортить.
— Дело, говорить? — спросил, отставив гармошку Алеха Архипов. — Иль так, к слову?
— К слову, к слову, — ответил Филипп и выразительно повел глазами в сторону Дуськи.
Алеха понял. Он пил мало, больше в застолье с гармошкой баловался, поэтому и соображал быстрее других.
— Мож, подойти, Филя, а?
— Ладноть, зайдешь завтрева вечерком ко мне на Новые места…
— Како там заделье, кады идет веселье! — пьяно пропел Трофим, но довольно трезво при этом поглядывая на Алеху. — А ну, наливай всем, гармонист запечный! Яха, кончай зенки выкатывать! Филя — му-у-жи-ик!
Он погрозил Яшке грязным пальцем с вдоль треснувшим выпуклым ногтем, о чем-то задумался, немигающе глядя на Цупко, потом встрепенулся.
— Слышь, Филя, а чо-то ты жа пришел, ась? Да еще и спиртяхи приволок! Наливай!
— Разговор есть…
— А говори свой разговор! — раскинул руки Трофим. — Тута все свои напрочь!
— Свои-то, можить, и свои, но взять твою Дуську… У ее ж в подпитии водичка в заднице не задержится…
— Чо-о?! — тут же заорала Дуська, вскочив с лавки. При этом так зацепила ляжкой стол, что самогонная четверть угрожающе качнулась.
— Ты, кобыла! — заорал Трофим, отталкивая своими граблями-ручищами Дуську от стола.
Но хмель окончательно ударил ей в голову. Схватив со стола кухонный нож, сделанный из обломка косы, Дуська кинулась с ним на сожителя.
— А-а-а-а!!
Задорожный, отшатнувшись назад, задрал согнутую в колене ногу и с силой ударил ею Дуську прямо в живот, от чего она, выпустив нож и нелепо хватаясь растопыренными пальцами за воздух, с размаха шмякнулась задницей об половицы, заорав при этом еще оглушительнее.
Трофим тут же набухал полстакана самогонки, подошел к сидящей на полу и орущей Дуське и выплеснул пойло в раззявленный рот сожительницы. Та замолкла. Смотрела куда-то в точку, и не пытаясь обтереть залитую самогонкой физиономию.
Цупко вышел на улицу, немного напуганный Дуськиной выходкой и обозленный, что желаемого разговора не получилось. Сожалел и о том, что пришлось оставить больше полбутылки спирта на столе.
Тем временем в доме Петровой наступило примирение. Дуська, ощущая в животе горящие кишки, в очередной раз поклялась больше никогда не подымать руки на Трофима.
За примирение и для лечебных целей компания допила и Филькин спирт, и остатки самогона. Тут уж захмелел даже Алеха. Сразу устроился спать на лавке у теплого бока печи. Яшка уже давно уткнулся мордой в стол, а Трофим и Дуська еще долго возились на печи, среди вымазанного сажею тряпья. Дуська стонала, взрывалась звериным рыком, материла Трофима, требуя продолжения, получала от него оплеухи. Потом и они забылись в спиртном угаре.
Среди ночи Яшка проснулся от неудобства и прилепившей язык к небу сухости. Он пошарил на столе ковш с водой, помня, что притаскивал его сюда, но не нашел. Посидев на лавке с минуту, на ощупь в кромешной темноте побрел к бочонку у дверей, но тут же наткнулся на табуретку.
С грохотом Яшка рухнул вместе с табуреткой на пол. Загудел, покатившись, оставленный Дуськой на табуретке чугунок.
— А? Кто?! — перепуганно завопил с печи Трофим.
— Да я это, бл… род! — выругался Яшка, шарахаясь в темноте обратно к столу и нашаривая на нем свечной огарок и спички. Кое-как нашел, запалил огонек. Схватил обнаруженный ковш, обливаясь, припал к воде.
— А мы чо, Яха, самогонку всю кончили? — Трофим тяжело спрыгнул с печи.
— Чо вы? — поднял с лавки тяжелую голову Алеха Архипов.
— Душа-а-а гори-ит! — тяжело просипел Трофим. — Щас бы стакашку…
— Ни хрена не осталося! — зло оглядел стол Яшка. — Слышь, Трофим, а где Дуська самогонку брала?
— Черт ее знат! Щас! — Трофим снова полез на печь, затормошил сожительницу. — Эй, Дусь, Дуська, твою мать!
— Ну? — осоловело, не поворачиваясь буркнула Дуська.
— Где самогонку брала?
— Чиво?!
— Самогонку у каво брала, мать твою ети?!
— Да вы совсем сдурели! Ох, голова моя! Пошли на хрен!
— Тя, бл… спрашивают, так отвечай! — зло ткнул сожительницу в бок Трофим.
— Ай! Ты чо! Штоб вы подавилися, задницы сраные!
— Говори, сука! Задушу! — заорал вконец обозленный Трофим.
— У корейцев-огородников, что за Лушкой Куйдиной живут, у речки…
— Я знаю, где это, — уселся на лавке, мотая всклоченной башкой, Алеха. — Гонят узкоглазые из картопли, но дорого берут…
— Мне даром отдадут! — вскочил, покачиваясь Яшка Верхоленцев. — Особливо кады вот такую штуку показать! — Он выхватил из-за голенища сапога узкий, двусторонне заточенный нож длиной в две его широкие ладони. — Айда за самогонкой!
— Чо вы среди ночи затеяли?! — подала голос с печи Дуська.
— Не встревай, дура! — рявкнул Трофим. Затопал к дверям, снял с крюка вытертый полушубок, повернул лицо к собутыльникам. — Но, чо вы, идете или задохлись?
Яшка и Алеха подхватили сваленную в углу на пол верхнюю одежу. Мгновение помедлив, Задорожный сунулся за занавеску, громыхнул там чем-то и появился обратно с тускло блеснувшим топором.
— Сгодится, ежели што…
Троица быстро добралась до невысокой изгороди, за которой темнела приземистая фанза, в которой жили три корейца — Ту-Пен-Ха, Ан-Ир-Сан и Ким-Тан-Ен.
Сколь в Песчанке помнили, корейские огородники жили здесь маленькой коммуной, выращивали лук и чеснок, фасолевые бобы и длинные изогнутые огурцы, шикарные капустные кочаны, алый мак и разные пахучие травки, назначение которых практически никто из местных жителей не знал. Щедро родился у огородников-иноземцев и картофель — продолговатый розовый, рассыпчатый даже при недолгой варке, и огромный желтый, который они и пускали на выгонку самогона.
Но эту сторону своих занятий таили, правда, только от властей. Песчанский народ знал, где можно раздобыть огненной водицы для свадьб и поминок, праздничных застолий или послебанного расслабления.
Задорожный махнул рукой и распахнул калитку так, что она жалобно загудела, ударившись о заборчик. Шагнув в аккуратно выметенный дворик с маленькими цветочными клумбами, пустыми перед зимой, Яшка зло сплюнул на ближайшую, насмешливо кивнув головой Алехе, мол, видал, дурь.
— Бух-бух-бух!!!
Кулаком и сапогом забухал Трофим в низенькую дверь застекленной маленькими аккуратными стеколками веранды.
— Бух-бух-бух!!!
Скрипнула внутренняя дверь, невысокая темная фигурка появилась на веранде и приблизилась к стеклышкам.
— Кто там? — раздался тонкий голос.
— Открывай! — заорал Яшка. — Самогонку давай, ходя!
— Однако спать иди, нету ничего. — Фигурка поплыла обратно в дом.
— Я те щас дам «спать иди»! — Задорожный выхватил из-за пояса топор и, широко размахнувшись, вдарил по стеклу. Звонко лопаясь, оно осыпало нападающих мелкими осколками.
Осатанев от этого, все трое разом навалились на дверь, она с треском слетела с хлипкого запора. С веранды залетели в дом, слабо освещенный керосиновой лампой с прикрученным фитилем. У беленой печи застыли трое низкорослых корейцев.
Они так и жили — втроем, без женщин, делали все сами, что вызывало немало пересудов и любопытства у песчанских кумушек.