— Товарищ Семина, будь человеком, назначь меня замом, а то вспомнить нечего, – тужил он. – Всё пионерское детство барабанщиком левого фланга гнил, даже в звеньевые не выбился. Представляешь?.. Хотя просился в самую отстающую пятёрку, которая ползёт на сонной черепахе, а не летит на скоростной ракете… До сих пор несправедливость душу гложет.
— Придёшь пару раз на субботник и весь год станешь вовремя членские взносы платить – обсудим твою кандидатуру, – всё же сумела вырваться от длиннорукого барабанщика левого фланга.
— Ха! Субботники… Членские взносы… Собрания… Да я через два месяца по возрасту из комсомола вылечу… Вот ей сюрприз‑то будет, – подмигнул мне, глянув вслед удаляющейся Семиной.
Вечером, возвращаясь домой, перед самой лестницей в овраг, наткнулся на шумную группу ребят.
«Не обойдешь засранцев», – в раздражении нахмурился я.
Сначала не понял, что происходит… Толпа десяти–тринадцатилетних мальчишек, визжа и улюлюкая, упоённо кидала камни, отмечая попадания взрывом здорового, юного хохота.
Увлёкшись, они ничего вокруг не замечали.
Через секунду я остановился в растерянности и замер, увидев, куда летят камни.
Маленькая горбунья, которую встретил когда‑то на кладбище, раскинув руки, защищала своего сеттера от детской забавы. Рядом валялась сумка с высыпавшимися кусками хлеба.
Пёс скулил от жалящих камней, но не лаял, а тоже старался закрыть собой хозяйку. Он с тоской глядел на ребят и вздрагивал всем телом, когда в него попадали. На моих глазах осколок кирпича угодил в лоб горбунье и рассёк кожу.
Сеттер, видимо, тоже увидел это и болезненно дёрнулся, словно поранили его. Он уже не скулил, а лизал руку своей хозяйке, мечтая принять на себя её боль.
Тонкая ниточка крови стекала со лба горбуньи и чертила дорожку по щеке. Я не знал, что собаки умеют плакать, и вздрогнул от жалости, когда заметил, как из умных, полных непонимания и тоски глаз сеттера потекли крупные слезы, увлажняя короткую шерсть и рисуя на ней две тёмные бороздки.
Я сам чуть не заскулил от тоски и жалости. В этот миг кто‑то из ребят заметил меня, вскрикнув от неожиданности и страха.
Мальчишки, с ухмылкой обернувшись, встретились с моим взглядом. Я стоял молча… Но видно, у меня было такое лицо, что они выронили камни, на секунду замерев и не двигаясь, а затем, словно по команде, заорали и кинулись врассыпную.
Горбунья в это время стояла на коленях и гладила собачью голову, а сеттер, слабо помахивая хвостом, слизывал с её лба и щеки солёные капли крови и слёз.
Я попытался что‑то сказать, как‑то утешить её, но не нашёл слов и, не разбирая дороги, бросился домой, где, перепугав Татьяну, в спешке раскрыл холодильник и наполнил целлофановый пакет колбасой, салом, сыром и всем, что попалось под руку.
Но наверху никого уже не было, только сумка валялась среди осколков кирпича и камней. Я обежал вокруг института, проверил трамвайную остановку – их не было.
«Может, вспомнит о пропаже и вернётся», – пошёл я обратно.
Подняв и отряхнув валявшуюся сумку, собрал рассыпанное, втиснул туда же свой пакет и оставил на видном месте.
— Что случилось‑то? – подозрительно глядела на меня жена.
— Ничего особенного, – расстроенно ответил ей.
— А закуска зачем? – принюхалась ко мне.
— Потом объясню. Налей чайку, пожалуйста.
Пока ужинал, рассказал Татьяне о случившемся и тут же пожалел.
— Ну вот и ты расстроилась! – поцеловал её в щеку.
— Неужели Дениска такой же станет? – спросила у меня. – Ты кому‑нибудь из них уши надрал?
— Знаешь, Татьянка, за детьми гоняться, а потом нашлёпать по мягкому месту – навряд чего поймут… По крайней мере, мне так кажется. То же самое и получится – сильный издевается над слабым.
— Так что же? По–твоему – дикость без наказания должна оставаться?..
И вновь штурмовщина. За неделю до майских праздников Бонапарт Куцев перешел на вахтовый метод – пару ночей спал на раскладушке в кабинете. Кац готовил рапорт вышестоящему начальству о производственных успехах, о выполнении соцсоревнования, об ударниках комтруда и просил поощрить наиболее отличившихся.
В конце рабочего дня в курилке появился Пашка.
— Просидел весь день, как петух на яйцах! – горько пожаловался Большому и, с интересом заглянув через плечо копавшегося в шкафу Васьки Плотарева, воскликнул: – Ого! Сколько майонезных банок накопил… весь цех свободно мочу на анализы сдать может.
Плотарев мгновенно захлопнул шкаф и поправил сбившуюся под чепчиком причёску.
— Смотри‑ка, разбавляет!.. Раскроил своего мастерюгу, – позавидовал Большой, наблюдая за Пашкиным кадыком и пустеющей баночкой.
— Бр–р-р! – вздрогнул Заев, закусывая жвачкой. – Для настоящего мужчины жвачка не удовольствие, а способ маскировки от начальства, – вновь уставился на открывшего шкаф и потерявшего бдительность Плотарева. – Если их сдать, наверное, на шафранчик наскрести удастся…
— Чего уж на шафранчик? – отчего‑то вздохнул Большой. – Кооператив надо открывать под названием «Российский пролетарий», закатывать в баночки пепел из крематория и продавать в Африке каннибалам с этикеткой «Растворимые жареные люди».
— Бе–е-е! – затошнило Заева. – А почему «Российский пролетарий?» – поинтересовался он, вытирая заслезившиеся глаза.
— Потому что заграничное лучше покупают, – вразумил его Большой.
23
Вместе со всем прогрессивным человечеством цех встретил Первое Мая и готовился праздновать День Победы.
Вечером пятого мая как порядочный глава семейства повёл Татьяну с Дениской в цирк. Оттуда возвращались уже затемно.
У ярко освещенного ресторана «Москва» тротуар оказался забит весёлой молодой компанией горцев. Слышались их гортанные крики и смех.
«Видно, выгодно гвоздики продали и отмечают», – подумал я.
Обычно здесь дежурил милицейский патруль, но сейчас его не было.
«Вызвали куда‑нибудь, – автоматически отметил, обходя сбоку шумную компанию. – Чего ржут, каракулевые жеребцы?.. Весь тротуар заняли…»
Случайно заглянул в середину образованного ими круга. С удивлением увидел маленькую бабульку с каким‑то девчоночьим, пухлощеким лицом. Седые, коротко стриженные под горшок волосы прикрывал синий берет, молодцевато сдвинутый набок. На мужском двубортном пиджаке с широкими лацканами рыбьей чешуёй блестели от неоновых букв ресторана многочисленные медали. Из‑под длинной, в широкую полосу юбки выглядывали стоптанные белые туфли времён победы на Курской Дуге.
— А эт–ту чэм заработала? – сильно дёрнул за медаль высокий смуглолицый парень с интеллигентным тонким лицом.
Отстегнувшаяся медаль оказалась в его руке.
— Слюжу Советскому Союзу, – тут же нацепил её на куртку.
Компания довольно закудахтала.
Старушка, растерянно прищурившись, непонимающе оглядывалась по сторонам. Обойдя их, мы удалились шагов на десять и, не сговариваясь с Татьяной, обернулись, она, видно, тоже что‑то заметила.
Так же с трудом обойдя компанию, нас обогнала парочка – мужчина с литыми плечами и короткой спортивной стрижкой вёл под руку молодую красивую женщину со скучным выражением лица.
— Иди домой, догоню, – бросил Татьяне и пошёл назад.
Под хохот приятелей ещё одну медаль прикреплял на куртку в районе пупка коренастый юноша с колючим взглядом и небритыми щеками.
— Сынки, не надо… – тихо просила женщина, пытаясь взять свои награды и не понимая, что происходит и чем она не угодила этим кавказским красавцам.
— Заткнис, колхозыница! – высокий интеллигентный наотмашь ударил её по рукам.
Тонкие сжатые губы его растянулись в улыбке.
Женщина, скрестив руки на груди, закрывала медали, без конца повторяя:
- Что вы делаете, сынки.
Берет её валялся на асфальте.
Мои пальцы словно судорога сжала в кулак. Я пытался разжать их и не мог. Оттолкнув плечом коренастого, вошёл в круг и встал рядом с женщиной.