Однако Ивану веселиться пришлось недолго — в него тихим бесом вкрался уже знакомый недуг. Он опять ощутил свою немощь перед посадской девкой Проклой, призванной боярскими детьми к государю для веселья. Целый день Иван молился в надежде вытравить изъян, клал бесчисленные поклоны, окуривал одежды сладким ладаном, а вечером в хоромы к царю явился блаженный Василий. Старик был известен всей Москве своими пророчествами: глянет на человека и укажет, сколько тому годков отпущено, а однажды, сидя на паперти Благовещенского собора, сказал, что в Новгороде пожар великий. Послали гонцов. Так оно и оказалось.
Василий носил на теле густую власяницу, с которой никогда не расставался, на тяжелой цепи болтался огромный железный крест, и вся его одежда состояла из старой рубахи и ветхих портов. Дома у Василия блаженного не было, спал он всегда под открытым небом, презирая зимой лютую стужу, а летом дождь. Но чаще всего он останавливался на ночлег в городской башне, где размещалась темница для квасников, и ночь напролет вещал грешникам поучения о неправедности пьянства.
Старец Василий запросто входил во дворец, куда не смели появляться знатные чины. Не раз и самому Ивану он делал отеческие замечания, укоряя его за блуд.
Василий прошел мимо караульщиков, которые не смели остановить его из суеверного страха. Старик уверенно пересек двор и неторопливо стал подниматься по Красному крыльцу, прямо в Верх к государю. Блаженного признали и здесь: расступились проворно, как если бы это был сам царь, только шапки разве что не ломают и в поясе не гнутся, потом так же быстро сомкнулись плечи, а взгляды устремились в узкую спину блаженного. И по мере того как Василий шел не торопясь хорошо известной ему дорогой, караульщики расступались в стороны, как если бы мимо шел кто из ближних бояр. В тереме у палаты государя застыли двое рынд; слегка помедлив, расступились и они.
Василий блаженный застал царя в молитве.
Выставив голые пятки к выходу, Иван каялся. Лицо его было мокрым от усердия. Волосы слиплись от пота и неровными прядями спадали на лоб. Иван Васильевич заметил вошедшего, но молитвы не прекратил, дочитал до конца прошения, доклал поклоны и только после этого поднялся на ноги. Негоже, чтобы всякий смертный царя на коленях зрел.
— Чего тебе? — буркнул государь, отряхивая с портов приставший сор. Он не удивлялся уже тому, что блаженный миновал многочисленные караулы, не был даже задержан у дверей и по-свойски, будто являлся духовником самого царя, вошел в его покои.
— Пришел я к тебе, батюшка государь, чтобы чертей изгнать из твоей комнаты, что по углам прячутся, — просто отвечал блаженный.
Василий развязал котомку, достал оттуда несколько камней и стал бросать их по углам.
— Чу, окаянные! Пошли прочь! Чу, изыди, сатана! — приговаривал блаженный. — А ты куда запрятался?! А ну вылазь! Не мешай царю отдыхать! А-а-а, испугался! Вот тебе! Вот! — бросал блаженный камешки. — Получай в лоб! Ага, попал!
Василий совсем не обращал внимания на Ивана, который замер посреди комнаты и испуганно наблюдал за битвой блаженного с бесами. Босой и простоволосый государь походил на дворового мальчишку, который нелепым случаем оказался в царских палатах. Желтый порхающий свет свечей падал на его лицо и выхватывал из темноты глаза, полные ужаса. А Василий, поправ государевы страхи, приблизился к самым углам и топтал уже бесов грязными голыми пятками. Когда наконец дело было выполнено, пришло время праздновать победу.
— Всех бесов изгнал, — удовлетворенно признался Василий. — Целая тьма у тебя их собралась, видать, со всего двора. Видно, грешишь ты много, Ванюша, вот потому они к тебе и сбегаются. У святого человека бесов не увидишь, а у тебя хоть и иконы висят, да совсем они их не боятся. По-новому освятить их нужно! Ну да ладно, изгнал я их, теперь они долго не появятся. А ты обулся бы, государь, вижу, что гордыню свою перед Богом умеряешь, только ведь все это от сердца должно идти. Покорность показываешь, а вот сам о другом думаешь. Знаю я все про тебя, Ванюша-государь, мне об этом Бог в самые уши нашептывает. Грешен ты! Про болезнь твою знаю и про знахарок ведаю, что тебя от хвори спасали. — Царь, присев на сундук, с силой натягивал сапог на пятку. — Только знахарки здесь не помогут! — приговорил блаженный Василий.
Иван так и застыл, не одолев сапога, и сафьян гармошкой собрался у самого голенища.
— Как так?!
— А вот так, Ванюша!
— Может, они порчу навели?.. На костре сожгу!
— Старухи здесь ни при чем, — отмахнулся Василий. С его лица спала обычная строгость, и теперь он походил на дворового берендея, который частенько ублажал государя сказками. — Это воля Господа! А он вот что велел мне передать… Как только ты женишься, так сразу к тебе мужеская сила вернется.
С лица Ивана уже сбежал испуг, он обулся, аккуратно разгладил ладонью цветастый сафьян, на голову надел скуфью.
Василий блаженный был известен на всю округу своими предсказаниями, и не было случая, чтобы старик оказался неправым.
— Женишься, государь, так в первую брачную ночь силу приобретешь, — запустил корявые пальцы блаженный в седые кудряшки бороды. — А сейчас Господь распорядился, чтобы пост был, чтобы очищенным к супружескому ложу явился. Ну ладно, государь, я передал тебе его слова, а теперь мне идти нужно.
Блаженный ушел так же неожиданно, как и пришел. И если бы не отсутствие тревоги, которую он снял с души и забрал с собой, можно было бы подумать, что все это показалось.
С женитьбой Иван затягивать не стал, на следующий день он призвал к себе бояр и сказал просто:
— Женюсь я! Хватит баловать, государству наследник нужен, а мне опора, — а перед глазами все стоял блаженный Василий. Бояре держались у порога гуртом, недоверчиво поглядывая на государя, всем своим видом говоря: «Что же он еще такое решил выкинуть?!» Государь скосил взгляд на митрополита, который был здесь же. Лицо у Макария невозмутимое. Губы монаха уже давно не раздвигала улыбка, лоб разучился хмуриться, и не было новости, которая могла бы удивить его. Он напоминал каменное изваяние, лишенное чувств. — Что же это за царь такой, если он не женат? Это как бобыль на деревне, который вроде бы и не мужик, если бабу не имеет. Мне подданными своими управлять легче будет, если оженюсь. Другие государи на меня иначе посмотрят, если супружница моя рядышком присядет.
— Дело говоришь, государь Иван Васильевич, — первым нашелся что сказать Глинский Михаил. — Моя сестра Елена, а твоя матушка, возрадовалась бы, услышав такие слова. Внуков хотела все дождаться, да вот не пришлось.
Весть встряхнула и других бояр, с которых уже спало оцепенение, и они дружно, как гуси на выпасе, потянулись к царю шеями, опасаясь отстать от хора верноподданных:
— Верно, государь, женись!
— Да мы тебе такую свадебку закатим, что правнуки помнить будут!
Шуйские тоже поспешили выразить радость, и старший из братьев, Иван, разодрал губы в блаженной улыбке: — Вырос наш батюшка! Женатому-то не с руки по дворам бегать и забавы чинить.
Митрополит Макарий, тучный и высокий старец, подошел к Ивану и, пригнув его голову ладонью, чмокнул пухлыми губами в лоб.
— Вот ведь как, Ванюша, получается. Хоть и не положено монаху иметь детей, но ты у меня вместо сына. Привязался я к тебе… ты уж прости за это старика. Стар я больно, чтобы меня ругать. Венчал я тебя на царствие, государь, обвенчаю и с суженой.
В тот же вечер, удобно рассевшись на лавке в Грановитой палате, бояре приговорили грамоту.
Митрополит Макарий сидел ближе всех к государю и громким голосом вещал:
— Так уж пошло на Руси, что живем мы по византийским законам. Вера у нас православная, и в устройстве светском и церковном мы больше походим на греков. И, стало быть, свадьба государя должна быть такой, какими славились византийские императоры. Дьяк, пиши, — митрополит вздохнул глубоко, наполняя грудь воздухом, и пламя свечей слегка поколебалось — «Я, царь и великий князь всея Руси Иван Четвертый Васильевич Второй, повелеваю всем боярам, окольничим, столбовым дворянам, у которых имеются девицы на выданье, ехать сейчас же к нашим наместникам на смотр. И девок чтоб от государя не таили. А кто надумает утаить девицу, дочь свою к наместникам не повезет, тому быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте меж собой, не задерживайте ее и часу».