— Наша покровительница! — как-то воскликнул Джонсон. Помкэп почтительно посмотрел на королеву.
С согласия ее величества мы оставили портрет таким, каким он был в день того успешного сражения.
Таким он дойдет с нами до полной победы британского королевского флота…
Обеды проходили неторопливо. Иногда возникал разговор — он касался семей, каких-то подробностей о женах, детях, о собственном самочувствии. А о том, что делается на крейсере, о войне — ни слова. «Вероятно, я еще слаб в английском? — думал Георгий. — Впрочем, уж как-нибудь разобрал бы про „war“»[43].
Молчаливей всех был командир крейсера. Правда, он поинтересовался в самый первый день, как устроились русские джентльмены, нет ли у них каких-либо просьб. Этим и ограничился.
Сегодня же он нарушил молчание и обратился к Костюченко (Николай оставался в каюте, у диппочты). Капитан сказал, что на его крейсере впервые находятся гражданские лица и что дипкурьер не просто пассажир, а представитель союзной державы. Он, конечно, не тот рядовой гражданин государства, который ничего или почти ничего не знает. Русский джентльмен безусловно имеет определенную осведомленность, разбирается в происходящих событиях.
— Мистер Костюченко, надеюсь, должным образом оценивает то, что присутствие советских дипкурьеров на корабле, идущем под флагом Великобритании, является признаком большой солидарности Англии и ее военной помощи России.
«Куда это он гнет?» — пронеслось в голове Георгия, напрягшего все внимание.
— В последнее время вы, — продолжал капитан, — нанесли Гитлеру несколько чувствительных ударов. Но война есть война. Сегодня удача у одного, завтра она переходит к другому. Вермахт все еще занимает огромные ваши территории, многие важнейшие промышленные и сырьевые базы. Он еще весьма и весьма опасен. Если удача снова улыбнется ему, выдержите ли вы новые испытания? Сколько сможет тогда продержаться Россия?
Георгий медлил. Он осмысливал сказанное, «переводил» с английского на русский. Тщательно подбирал слова для ответа.
— Благодарю вас, сэр, за солидарность. Что же касается возможностей моей страны в этой войне, то Советский Союз уже достаточно убедительно показал свою стойкость. Вас интересует завтрашний день? Поживем — увидим. Русская пословица гласит: «Цыплят по осени считают».
— Это ответ дипломата?
— Патриота. Советского гражданина.
Да, Георгий ответил честно. Но он сказал не все, что знал. Зачем выкладывать все?
В его мозгу всплывали подозрительное поведение непрошеных каирских «опекунов» — мистера Вадсона и миссис Ли, попытка произвести досмотр в лондонском аэропорту…
Что все же означают слова капитана? Какой-то зондаж или?.. Потом возникло другое: «Значит, я не верю никому из сыновей и дочерей Альбиона, которых встретил? Нет. Роберту верю. И парням из артиллерийского отсека — я слышал, о чем они говорят. Кому еще? Соседу слева за столом в кают-компании. Летчикам, которые тащили нас на старом „Дугласе“ из Каира до Англии».
Когда вернулся в каюту, рассказал обо всем Николаю.
— Этот разговор оставил у меня горький осадок. Выходит, они сомневаются в наших силах. А я, черт возьми, ожидал от них другого. Ведь они союзники!
— На союзников надейся, а сам не плошай. Ничего, Георгий, все равно выдюжим!
…Однажды Роберт, провожая в каюту Зайцева (в этот день он обедал первым), сказал:
— Скоро передышка.
— Какая передышка?
Роберт умчался, не ответив.
Георгий пожал плечами, раскрыл «Былое и думы», которое дали в дорогу посольские товарищи. Николай занялся электрорефлектором: от качки и вибрации выскакивали винты, которыми рефлектор крепился к переборке. Взял свой универсальный перочинный нож, в котором была и отвертка.
Качает сильно. Не проходят приступы тошноты.
Хорошо бы подняться наверх. Хлебнуть свежего воздуха. Но это невозможно. Чем же заняться? Вот: английским языком! На корабле была своя специфика в объяснениях с командой, и дипкурьеры почувствовали: надо приналечь на английский. Разговаривая с Робертом или с кем-нибудь другим, приходилось повторять трудные фразы, рыться в словаре.
Чудно получается, — сказал Георгий. — Иногда сразу понимаю английскую фразу, а другой раз — ни я, ни меня. — Стукнул кулаком по дивану: — Если уцелею в этом рейсе, схвачусь с английским языком всерьез.
Николай предложил:
— Давай сейчас, вопреки всему! Назло фашистским перископам!
Раскрыт словарь, громко прозвучало несколько фраз по-английски. Вновь и вновь звучит трудная чужая речь.
Шторм, шторм, шторм!..
За наглухо задраенными иллюминаторами неистовствовал, бушевал, грохотал океан. Огромные свинцово-серые волны сшибались друг с другом, набрасывались на крейсер, с ревом обрушивались на стальную палубу. Океан потрясал седыми гривами тяжелых, живых, хищных валов. Там, где должен быть горизонт, все перемешала грязная темень, океан и тучи слились в кипящее месиво. И казалось, что крейсер мечется, будто слепой, под непрерывными ударами. На носу и на корме корабля вытянулись орудия главного калибра, над ними то и дело вздымались свирепые валы, корабль выставлял навстречу валам стальные стволы, и они, словно трезубцы, вонзались в волну-чудовище.
Заглянул Роберт. Вид у него очень усталый. Показал на диван:
— Можно?
— Садись.
— Ноги нет, руки нет, — говорит Роберт по-русски и показывает натруженные ладони.
— Русский язык учил в Мурманске? — спрашивает Георгий.
— Мало, — отвечает Роберт. И добавляет по-английски: — Выучил несколько слов и две-три фразы.
Выяснилось, что шотландец знал около десятка «самых необходимых» ему русских слов: клуб, водка, икра, красивый, девушка, моряк, деньги.
— Помню их, пока нахожусь в Мурманске. На обратном пути шторм все вышибает. Учите меня русскому?
— Хоть сейчас.
Роберт снова перешел на русский:
— Сейчас нет. Много работа.
— Давно плаваешь? — спросил Георгий.
Матрос поднял палец.
— Один год?
— Да. В Мурманске — вот! — Он показал три пальца.
И опять произнес по-английски:
— Входим в опасную зону. Обеды в кают-компании отменены. Я буду приносить вам сандвичи.
…Надрываются двигатели. Мечется крейсер.
Георгий снова раскрывает словарь. Николай тоже взял книгу.
Где-то внизу стонут двигатели — то глухо и ровно, то вдруг резко, и тогда все начинает вибрировать — переборки, пол, рефлектор, стол. Вибрация передается даже телу. «Сеансы» повторяются непрерывно, испытывая все, и прежде всего нервы. Кажется, вот-вот каюта отвалится от корабля, рухнет в морскую пучину.
В чем дело? Георгий нажимает кнопку вызова. Роберта нет целую вечность. Наконец приходит. Георгий обводит рукой каюту: все трясется. Роберт догадывается. Произносит два непонятных английских слова. Пришлось лезть в словарь. Гребной винт! Теперь ясно. Когда он оказывается над водой и вертится вхолостую, все вибрирует — и металл, и тело.
Опять ровный натужный гул. Винт погрузился в воду.
Морская болезнь спутала время. Ночь казалась днем, день — ночью. Но передышка все-таки выдалась. Та самая, о которой упоминал Роберт. Крейсер вошел в исландскую бухту, бросил якорь. Как выяснилось, здесь ждали каравана из США, и, когда он достигнет параллели, на которой находилась бухта, все вместе двинутся дальше на Мурманск.
На стоянке разрешили выйти на палубу. Только на палубу — на берег не пускали.
«Так вот ты какая Исландия — страна льда. На карте ты казалась мне диковинной рыбой, подвешенной вялиться на „веревочке“ Северного полярного круга. Романтическая страна, памятная еще с детства: ведь отсюда, из кратера вулкана, началось жюль-верновское „Путешествие к центру земли“. Страна мужественных и стойких людей, страна застывшей лавы, крутостенных фиордов, вечно волнующихся гейзеров… Где-то я читал, что Гейзер — собственное имя самого крупного кипящего источника Исландии — такое же собственное, как Везувий, Этна, Килиманджаро. Северный остров дал название всем другим горячим ключам — они стали гейзерами с маленькой буквы… А какие здесь фиорды! Вон тот будто прорублен богатырем-великаном из саги — один взмах меча — и каменный берег расколот до самой воды».
43
Война (англ).