В квартире толпятся и распоряжаются чужие люди. Кирилл с удивлением узнает то снабженца Пасько со своей стройки, хлопочущего насчет гроба, то суровых, заплаканных товарок матери по швейной фабрике, то бородатого земляка Антонины Ивановны, прозванного Варей «женихом» в те далекие дни, когда умер Василий Петрович Малышев и бородач приезжал свататься к молодой вдове. Он был решительно отведен на «семейном совете». Этот большой, сильный мужчина весь как-то обмяк от горя, его по-детски голубые глаза влажны, и он все качает головой, ходя вокруг гроба, и повторяет почти про себя: «Ах, Тоня, Тоня!.. Как же это ты так, Тонечка?..»
Сколько их, родных и близких, у Антонины Ивановны! Как быстро узнали все о беде в семье Малышевых!
Предместкома швейной фабрики, полная седая женщина, некогда работавшая в одном цехе с покойной, укладывает живые цветы вокруг головы и тела подруги... Гриша обвил крепом большой портрет Антонины Ивановны: он его сделал за одну ночь с моментального снимка для паспорта.... И вот Кирилл с Лешкой Шумовым, глядящим на друга с острой жалостью, берутся за гроб, позади них — непривычно насупленный Павел Иванович с торжественным Ковалевым, еще дальше — всхлипывающий, как ребенок, «жених» и озабоченный управдом...
Сквозь слезную пелену Кирилл видит, как на площадках лестницы, по которой несут, сильно наклонив, гроб, стоят люди без шапок, как на улице останавливаются любопытствующие прохожие, как провожающие рассаживаются в грузовики, присланные швейной фабрикой и трестом. Он видит всех — и не видит никого, слушает все — и не слышит ничего... Порою ему кажется, что немыслимая, непоправимая беда случилась не в их семье, а в другой... Но, даже думая так, он знает, что это неправда.
И надо еще выслушать в крематории траурные речи, в которых склоняется имя Антонины Ивановны, незабвенной Тони Малышевой, нашей Тонечки... И надо проститься с матерью, хотя то, что лежит в гробу среди цветов, уже не мать: неузнаваемо исказилось родное лицо, глубже запали щеки, провалились веки... И надо поддерживать ослабевшую от слез Варю: ей он должен заменить теперь и отца и мать.
— Как же мы, как же, как мы, Кирюша, без мамы теперь?
Он успокаивает сестру, хотя и сам не представляет, как может продолжаться жизнь, если больше не пройдет по земле лучший человек, какого он знал...
На семейном совете, впервые проведенном без Антонины Ивановны, принимается решение: одинокая старушка родственница переберется в Москву. Варя первое время поживет у подруги: она не может даже подумать о том, что придется спать в той комнате, в которой затихло дыхание мамы.
Ночь после похорон сестра проводит вместе с Кириллом, как в детстве. Кириллу не спится, ему чудится, что из соседней комнаты доносится стук машинки. Этого не может быть, и все же, подняв голову, он долго прислушивается.
Понемногу до его сознания начинает доходить глубина несчастья, непоправимость случившегося... Кирилл вспоминает, как мать мечтала посмотреть его стройку. Он обещал привезти ее на машине, когда закончат отделку корпуса № 7—9, в который вложена частица и его труда, — никогда уже она не побывает там!.. Мать так хотела видеть его студентом вуза! Теперь хоть два института окончи, она не узнает этого... И поэму свою он ей не прочитал, все думал: успеется!.. Некому пожаловаться больше, не перед кем похвалиться, никто уже не порадуется за тебя так, как может радоваться лишь мать!
Как волновалась мама из-за пустячной в общем ссадины на его руке, а сама была уже неизлечимо больна. Ей бы отдохнуть в санатории, подлечиться — он мечтал на следующее лето непременно отправить мать в санаторий... Никуда! Никогда! Ничего больше!.. И все, что он не успел сделать для матери, все, что не успел ей высказать, вся сыновняя ласка, которую не успел растратить, тяжким грузом давит на сердце...
Вот Кирилл почти со страхом вспоминает, как летом собирался лететь к Лере, не дождавшись ее писем. Хорошо, что хоть этого огорчения он не нанес матери. Недавно он целовал Лерины письма, а сейчас, не задумываясь, отдал бы полжизни за то, чтобы хоть раз еще получить те смешные, милые каракули, которые присылала ему мать в пионерский лагерь. Кирилл постыдился тогда показать ее писания своим товарищам, но ему не было совестно купаться, и загорать, и собирать грибы, в то время как мать все лето без устали крутила ручку швейной машинки... По радио говорят о советском спутнике — как бы радовалась мама, какой праздник был бы сегодня у нее!
Вскоре после похорон Кирилла позвали к телефону.
— Слушаю, — сказал он.
Трубка молчала. Почему-то он был уверен, что на том конце провода молчит Лера. Он переспросил еще раз и, не дождавшись ответа, повесил трубку.
Через несколько дней таинственный звонок повторился.
— Алло! Слушаю вас! — повторил он.
Телефон молчал. Он сказал в трубку:
— Если тебе нечего мне сказать, не звони больше!
С тех пор звонки прекратились. Конечно, это была Лера.
А жизнь продолжалась.
Кирилл отказался от внеочередного отпуска, который выхлопотал ему заботливый Павел Иванович: на работе легче забыться, да и Варю не хотелось оставлять одну, пока старушка родственница не перебралась в Москву. Впрочем, дома он бывал мало. Кончая работу, Кирилл мчался на занятия в вечерний институт: здорово выручал его мотоцикл, который удалось купить по дешевке через Лешку Шумова. А в воскресенье, посадив Варю на багажник, он выезжал куда-нибудь за город. Никогда еще брат и сестра не были так дружны.
В отделе произошли изменения: на место Одинцова пришел молоденький, только что окончивший институт инженер Демин. Невысокий, в очках со слишком большой для его кукольного, румяного личика роговой оправой, он изо. всех сил старался казаться старше, даже отпускал усики, выглядевшие пятнышком разведенной туши на его верхней губе. Представляясь, он крепко жал сотрудникам руки, не ленясь повторить каждому свое имя и отчество: Алексей Семенович. Но острая на язык Наденька тут же окрестила его Чижиком, и все в отделе, кроме влюбившейся в него с места в карьер копировщицы Люды, ласково звали инженера за спиной «наш Чижинька».
Демин начал с того же, чем занимался в отделе Кирилл, — с «малой» механизации, но насколько легче было инженеру! Там, где Малышев действовал по наитию, порою брел на ощупь, то и дело прибегая к помощи Одинцова, новичок действовал до удивления самостоятельно. Он пропадал часами на площадке, потом, окружив себя клубами дыма, до позднего вечера что-то рассчитывал и чертил, а потом знакомил главного инженера с готовыми результатами. Так было с механической лопатой для загрузки подъемника, о которой давно мечтали такелажники, с разработкой нового метода крупноблочной кладки стен... Он не боялся вступить в горячий спор с Павлом Ивановичем и нередко одерживал победу.
— Помяните мое слово, граждане: наш Чижик будет еще и старшим и главным инженером! — многозначительно говорила Наденька, когда «начальства» не было в комнате. — К тому идет!
Высокие должности мало интересовали Кирилла, но разве не видел он, как выходят за пределы стройплощадки, берутся «на вооружение» другими трестами одинцовские, а теперь уже и деминские конструкции. Это ведь не его столы-подмости, отслужившие свою недолгую службу. Новые, более совершенные подмости вытеснили их, как дипломированные специалисты уверенно теснили практиков без образования.
Если сотрудники отдела были для Кирилла как бы членами его семьи, то отдел и вся стройка стали для него вторым домом. Нет, не домом, а жизненным институтом, не менее важным и интересным, чем тот, куда он ездил по вечерам на лекции.
Все дальше и дальше шагали к горизонту башенные краны, а казалось, горизонт приближался к людям. Строительство жилого городка на окраине Москвы, собственно, не городка — целого современного города, стало бескрайным полигоном, исполинской лабораторией для самых смелых экспериментов.