Он потянул ее прочь с дорожки прямо на траву и там, скрытая в тени огромного дуба, она очутилась в его объятиях.
— Это безумие! — запротестовала девушка. — Они хватятся, а нас нет…
— Какая разница? — удивился тот. — И вообще, какое нам дело до всех остальных?
Он целовал Фенелу, и она чувствовала, как постепенно ее охватывает ответное пламя. Она задрожала, потому что была не в силах противиться мужчине, сжимающему ее в своих объятиях, и лишь теснее прижималась к нему.
Он обвивал ее своими руками, стискивал все крепче и крепче, пока она не почувствовала, что последнее дыхание покидает ее тело, оставляя его безвольным, послушным безумию чувств, в полуобмороке охвативших ее.
— О, любовь моя! — шептал он, — я сгораю от желания прикоснуться к тебе! Кажется, уже столетия прошли с тех пор, пока мы были вместе и я целовал тебя в последний раз, в последний раз чувствовал тебя вот здесь, близко, рядом со мной! Я хочу прикасаться к тебе, я хочу сказать тебе, что ты моя, ты принадлежишь только мне!
И в этот момент восторга и несказанного счастья в сознании Фенелы вдруг всплыла тошнотворная мысль: ведь всего лишь несколько минут назад он трогал Илейн!
Да, для него эти прикосновения не значили ровным счетом ничего, — уж ей ли не знать! — и, тем не менее, Фенела очень живо представила себе, как эта ладонь — ладонь, обнимающая ее сейчас с такой любовью, с такой жаждой, — яростно зажимала рот его бывшей жены; девушка почти наяву представляла себе, как Рекс силой волочит Илейн к двери, обращаясь с этим тонким, извивающимся телом с грубостью, граничащей с насилием.
«Ох, нет, не думать об этом!» — твердила себе Фенела.
Однако ей все не удавалось стряхнуть навязчивые образы, они роились перед глазами, тянулись костлявыми пальцами к ее счастью, мучили и теребили его, пока оно не начало съеживаться, угасать: беспомощное, дрожащее, беззащитное.
— Рекс, мне страшно.
Девушка выдохнула эти слова почти беззвучно, но он услышал.
— Я знаю, милая, — сказал он. — Но не позволяй страху овладеть тобой. Я заберу тебя прочь от всего этого. Завтра же утром повидаюсь с твоим отцом.
Фенела издала протестующий возглас.
— Нет-нет, я решил, — настаивал он. — Я должен позаботиться о тебе прямо сейчас, ты же сама дала мне на это право, а так больше продолжаться не может. Эта жизнь не для тебя, да и мое терпение уже истощилось!
— О, дай же мне время… не предпринимай ничего, пока… ну ты же обещал!
— Твое благополучие для меня важнее, чем любые обещания, — решительно отрезал Рекс.
И он еще плотнее прижал ее к своей груди:
— До сих пор некому было о тебе позаботиться. Теперь я собираюсь этим заняться. Просто предоставь все мне, Фенела, нежная моя, и обещаю, либо я сделаю тебя счастливой, либо отдам жизнь в борьбе за твое благополучие!
Он вновь покрыл лицо девушки поцелуями, и у нее недоставало больше сил хоть как-то выразить свой протест. Ее губы, замкнутые его губами, попытались было что-то произнести, но он заглушил все попытки поцелуем.
«Ах, отчего не дать Рексу полную волю? — пронеслось в голове у Фенелы. — К чему сопротивляться?»
Течение жизни уносило ее, оно уже вышло из-под контроля. Все, чего сейчас хотелось Фенеле, это объятий Рекса, его рук, его жадных губ на своем лице!
— Я люблю тебя!
Она услышала свой собственный голос как бы со стороны, горячий, дрожащий от неведомой ей прежде страсти, ведь она сама не знала, что способна на такое безумие!
4
Фенела быстрым шагом пересекла лес, пока не вышла на маленькую полянку, где стояла старая, разломанная простая деревенская скамейка.
Молодая поросль наполовину скрывала ее, а сверху нависали огромные ветви каштанов. Когда-то это место служило излюбленным убежищем для маленьких Фенелы, Реймонда и My — чуть ли не с самого их младенчества.
Когда бывало плохо — они прятались здесь, чтобы в тайне облегчать душевные раны, поверять друг другу свои беды или вместе составить план: как им одолеть общего врага…
Сегодня Фенела пришла сюда одна, но с местом этим было связано столько воспоминаний, что само присутствие здесь уже действовало на девушку успокаивающе и хотя бы отчасти смягчало охватившую ее безысходную скорбь.
Фенела опустилась на скамью и спрятала лицо в ладони. Нет, она не плакала, слезы казались ей теперь слишком большой роскошью, как будто она уже переступила грань человеческого отчаяния и чувствовала себя совершенно потерянной, как бы уже и несуществующей, и даже не было сил позвать на помощь.
Предыдущая ночь и последовавший за ней день, похоже, лишили ее всего в жизни, оставив лишь возможность поддерживать свое физическое существование, и кровь теперь вяло, как бы по инерции, струилась в ее венах.
«Этого не может быть», — тупо думала она.
Случившееся представлялось теперь, задним числом, каким-то зловещим ночным кошмаром, от которого ей никак не удавалось пробудиться.
Она была слишком несчастна, чтобы хотя бы просто спросить себя, что же делать дальше? Оставалось лишь сидеть, тупо уставившись в пространство и вяло благодарить судьбу за царящую вокруг тишину леса, за счастье находиться вдали от людей, не слышать больше их голосов и постоянного, непрекращающегося, почти невыносимого плача My.
Бедняжка My! Фенела понимала ее состояние и сочувствовала сестре, даже несмотря на то, что ее собственное положение граничило с катастрофой. Но главные заботы о My! Девочка в полной истерике, на пороге нервного срыва.
Всю ночь Фенела буквально баюкала ее на руках, не смея заснуть из-за приступов безумного детского отчаяния, вспыхивавших с новой силой каждый раз, когда Фенела уже надеялась, что сестренка наконец-то забылась тревожным сном.
— Это невыносимо, Фенела! — твердила девочка вновь и вновь. — Я не вынесу. Я не смогу вернуться в школу, никогда, никогда — обещай, что я не пойду туда больше!
— Обещаю, — говорила Фенела и повторяла свое обещание опять и опять, терпеливо и ласково.
— Но что же со мной будет!
— Пойдешь в другую школу.
— Но меня не примут! Здесь же все всем известно! Ведь мне придется назвать свою фамилию, ведь так?! И когда они узнают, кто я, они откажутся меня брать! Вот увидишь, так и будет!
— Уверена, они не пойдут на такую несправедливость, — возражала Фенела.
— Ну, а даже если они и возьмут меня, — упорствовала My, — ты только представь себе, что начнется, когда девчонки разузнают обо всем?! Они станут перемигиваться и хихикать за моей спиной, и перешептываться друг с другом, Фенела, я не могу, я не вынесу!
Фенела и сама чувствовала, что еще немного, и она тоже не вынесет, но что же поделаешь, что? Они загнаны в узкий тоннель, и выхода нет, только вперед.
Они должны идти вперед, должны жить, молясь и надеясь, что вдалеке блеснет свет, свет спасения из кромешного мрака, окружающего их.
И даже останься Илейн в живых — ситуация не намного бы улучшилась.
В глубине сознания Фенела все время вновь и вновь возвращалась к мучившей их проблеме, гадая, не окажутся ли они все в еще худшем положении, если оправдается слабая надежда на выживание Илейн, чем в случае, если она в конце концов все-таки умрет?
Как бы то ни было, при любом исходе скандала не миновать. Никогда не забыть тот ужасный момент, когда доктор Вуд заявил, что обязан сообщить в полицию о случившемся.
До тех пор они были слишком взволнованы, чтобы беспокоиться о чем-нибудь, кроме спасения самой Илейн. Но тут Фенела поняла, что было бы разумнее уничтожить оставленную Илейн записку, где та сообщала, что приняла смертельно опасную дозу имевшегося у нее наркотика, и подробно объясняла, почему именно она это сделала.
«Ах, если бы у меня сразу хватило сообразительности, — думала теперь Фенела, — забрала бы я эту записку у Саймона и сожгла…»
Однако с обреченным чувством она тут же подумала, что ее поступок несомненно обнаружился бы рано или поздно и лишь навлек бы на них еще больше неприятностей.