Магочин не узнал никого: не до разглядывая лиц было. А вот дежуривший на причале Ореховый Мыс сержант Шкаликов уверенно выбрал из многих снимков фото архитектора:
— Он садился на «Ракету».
— Когда?
Сержант назвал дату. Если ничего не путал, Игольников уплыл на другой день после того, как прозвучали выстрелы из автомата. Появился Игольников на пристани примерно за полчаса до прибытия «Ракеты», медленно вспоминал сержант, купил билет и в ожидании сидел на берегу на бревнышке около дебаркадера. Курил, читал газету. Во что одет? Прилично, в костюм темный. Портфель кожаный был…
Пристанская кассирша тоже запомнила высокого, одетого в темно-серый костюм мужчину с портфелем.
, От одного из милиционеров, находившихся на соседней от Орехового Мыса пристани — Куролино, — услышал о парне в вельветовых джинсах и свитере. Появился он за считанные минуты до того, как пришвартоваться «Ракете». Парень тоже был с легкой поклажей, и на пристань пришел в сопровождении местного пасечника Борило. Оживленно разговаривали, и пасечник нес в сетке две банки меда, которые передал парию, когда тот уже стоял на борту «Ракеты». Подумали: родственник Борило.
Шатохин допросил пасечника. «Зашел в избу, попросил продать меду с диких неотравленных трав. Потом до пристани попросил поднести: ключицу он недавно ломал, тяжести таскать нельзя пока…»
От слов «уголовный розыск», «опознание», от предложения взглянуть на снимки пасечник робел. Ткнул пальцем в фотографию, на которой Кортунов…
Можно было пока не доискиваться, в каком месте ускользнул третий. Скорее всего, тем же способом, из Куролино или Орехового Мыса.
Невероятно! Но сам виноват. Сам отдал приказ: искать, задержать троих в брезентовых куртках, с рюкзаками. Ни на секунду тогда в голову не пришло, что могут разделиться, оставить поклажу, переодеться. И скомандовать проверять документы у всех без исключения отъезжающих молодых мужчин не додумался.
2
Тандетникова явно пристрастна была к свекрови, одними причудами объясняя отъезд Елены Викентьевны из Москвы в таежную глухомань. На самом деле все было иначе. В возрасте под шестьдесят Елена Викентьевна вдруг заболела милиарным туберкулезом, более известным как скоротечная чахотка. Врачи отмеряли ей недели, в лучшем случае месяцы. Тогда она приняла решение покинуть столицу.
Нетесовский район выбрала не случайно. После гражданской войны вся семья Такдетниковых, как контрреволюционная, буржуйская, выслана была в эти места на поселение. Елена Викентьевна прожила с родителями в забытом богом селении с шести лет почти до совершеннолетия. Умирать ли, в поисках ли исцеляющих средств вернулась в края детства и юности — неизвестно, только через полтора года от болезни не осталось следа, а еще через два произошло превращение Елены Викентьевны в Великониду…
Обо всем этом рассказывал оперативникам уртамовский фельдшер. О том, что у Великониды есть сын и бывал у нее в гостях не однажды, Мона Парамонович слышал, но встречаться не приходилось.
…«Амфибия» катила к обители Великониды по пологому склону гривы между соснами, подминая беломошник и густо-густо разросшийся брусничник, обсыпанный уродившейся зреющей ягодой. Наконец показалась впереди опушка. За ней виднелся неширокий разнотравный луг, а дальше — кедры, кедры. Между ними мелькнул домик с тесовой крышей в четыре окна.
— Великонидин, — указал на домик начальника Нетесовского ОУРа лейтенант Поплавский.
, — Останови, пешком дойдем, — велел Шатохин водителю, и машина встала, мотор заглох.
— Евгений, — Шатохин позвал с собой Поплавского и, раздвигая высокую траву, зашагал к приютившемуся возле кедров отшельническому пятистенку.
Трава вокруг жилища тщательно, ггод самый корень, была срезана. По всей стене снизу доверху тянулись связки сушившихся грибов. Шатохин постучал. Ответа не дождался, отворил дверь, переступил порожек.
Высокая старуха, с ног до головы одетая в черное, осанистая, стояла посреди комнаты, В левой руке у нее была трость, на которую она чуть опиралась. Голубые глаза на светлом, сравнительно не дряблом для возраста лице обращены к вошедшим, взгляд вопрошающе строгий.
Шатохин поздоровался.
В ответ прозвучало сдержанное и негромкое:
— Здравствуйте.
— Здесь живут Елена Викентьевна Тандетникова и Ольга Ивановна Ожигова?
— Нет. — Старуха еле приметно отрицательно повела головой.
![Умягчение злых сердец i_006.jpg](https://litlife.club/books/184861/read/images/i_006.jpg)
— Хорошо. Пусть будет по-другому, — сказал Шатохин. — Здесь живут Великонида и Флорида?
— Здесь. — За словом последовал чуточный наклон головы. — Великонида перед вами.
— Майор милиции Шатохин. Из краевого уголовного розыска.
Взгляд Великониды оставался вопрошающе строгим, выражение лица спокойно-хмурым.
— Разрешите присесть? — спросил Шатохин.
Справа от двери у стены была скамейка, и Великонида указала на нее:
— Прошу.
Сама, опираясь на трость, прошла к окну, тяжело опустилась на стул.
Скит Великониды отличался от всех других, в которых Шатохину довелось побывать по долгу службы. В нем не было убогости. Полы покрашены и убраны самотканными дорожками. Стол, комод, тумбочка, несчетное количество полочек, на которых помещались образа — все застелено белыми скатертями и скатерочками. Печь и закуток за ней закрыты плотной полотняной занавесью. Было и то, что совсем уж не ожидал встретить в подобном жилище: лимонное или апельсиновое дерево в кадке.
Впрочем, прежде всего его интересовали обитательницы. Всматривался в непроницаемое лицо Елены Викентьевны, Великониды, и пытался понять: известно, нет ли ей о том, *гго стряслось с сыном? На похоронах, по крайней мере, не была… Сын в последний раз навещал мать позапрошлым летом. Прожил меньше недели.
— А где Флорида? — спросил Шатохин.
— Занемогла, лежит.
— Встать не может?
— Сестра Флорида, — кликнула Тандетникова.
— Я-аа, — отозвался слабый голос из-за полотняной занавески.
— Покажись.
— Зачем это еще. Нездоровится мне, — голос звучал жалобно, с легким подвывом.
— Покажись, покажись, — добродушно, однако не без повелевающих ноток сказала Великонида.
За полотном раздалось шевеление, ткань отодвинулась, и из-за нее выглянула низкорослая сухая старуха, курносая, с глубоко посаженными мелкими глазками.
— Ну вот она я. Хворая я… — запричитала Флорида.
— Ложись, коли болеешь. — Тандетникова одной лишь кистью руки коротко взмахнула, и Флорида моментально исчезла из виду.
— По делу к вам, — Шатохин устремил взгляд на Великониду. — Известно, наверное, об ограблении домиков на Тангауровских болотах?
Тандетникова на вопрос не ответила. Поднялась, опираясь ка трость, прошествовала в дальний от двери красный угол, где почетное место занимали внушительных размеров икона и складень. Слова молитвы ли, еще что-то ока произнесла — шепот ее звучал неразборчиво.
— Обязательно найдем преступников. Иконы будут возвращены, — сказал Шатохин, когда наконец старуха отошла от образов.
— Дай бог…
— Ищем и найдем. Ко заехали не за тем, чтобы это сказать, — продолжил Шатохин. — У вас много икон. Налеты могут повториться. Так что просил бы быть предусмотрительнее. Обязательно все постоянно держать в избе?
— Спасибо. Я поняла, — промолвила Великонида.
Шатохин, а вслед и лейтенант Поплавский поднялись.
— Болеет бабка Флора, как же, — первым заговорил Поплавский, когда отдалились от дома. — Просто струхнула, спряталась. Свежие низки грибов заметили?
. — Заметил.
— За час, может, до нашего приезда собраны, подвешены. Бабкой Флорой. Она у Великониды как служанка у госпожи. И обстирывает, к варит, и все-все. От зари до зари вертится. Великонида ею же и помыкает.
Шатохин и без Поплавского был хорошо информирован о Флориде. Смалу глубоко набожная, она подолгу на государственных предприятиях не могла удержаться, потому что по религиозным праздникам не выходила на работу. Мыкалась с места на место, изгоняемая за прогулы; Тандетникова, едва не сорок лет назад было, подобрала, взяла ее к себе в д омработницы. За право молиться и иметь личные отдельные немногие дни Флорида считала хозяйку благодетельницей и угождала как могла. А уже после того, как Елена Викентьевна решила удалиться от суетного мира, посвятить остаток жизни богу и позволила Флориде быть рядом с собой, почитание переросло в безудержное преклонение…