Важным событием апреля прошлого года стал саммит Совета Россия — НАТО, на котором присутствовал Владимир Путин, и я принимал участие в закрытой дискуссии по вопросам безопасности, где собрались лидеры 26 стран — членов альянса и российская делегация во главе с В. Путиным. Это был очень интересный для меня опыт того, как на уровне высших лиц государств идет откровенный и, я бы сказал, жесткий обмен мнениями по вопросам безопасности.
Дальше (я с великого опущусь до малого) в июле был чемпионат НАТО по футболу, в котором я принимал участие в составе команды нашего постпредства, и мои дипломаты почему-то поставили меня на ворота, может быть просто в силу того, что я имею такие физические объемы, что могу закрыть часть ворот, даже если не двигаться, мячи могут попадать в меня и отлетать в поле. Польская делегация, вышедшая в бутсах в поле, «набравшись мужества», сломала мне ногу в ходе этого футбольного матча, что (вдобавок к тому, что поляки творят в рамках ПРО) не прибавило мне симпатии к руководству этой страны.
Возвращаясь к серьезным вопросам, скажу, что это август прошлого года, я тогда находился в отпуске с семьей в Европе. Я решил проводить свободное время, когда оно выдается, недалеко от своей работы на «всякий пожарный», время неспокойное, и мне это помогло — 8 августа в обед я был уже на месте и, начиная с аэропорта, тут же вошел в контакт с НАТО.
Это была тяжелейшая страница моей жизни, потому что понадобились недюжинные усилия, чтобы удержать НАТО от глупостей, чтобы НАТО как организация не влезла в этот конфликт и не позволила Михаилу Саакашвили добиться желаемого, а желанно им было превратить внутригрузинский конфликт в международный. Нас он втянул в этот конфликт, расстрелял наших миротворцев и погубил десятки, сотни человеческих жизней. С российскими паспортами эти люди были, между прочим. Реальная была угроза втягивания в этот конфликт и других стран альянса.
Только благодаря жесткости нашего поведения и контактам с военным руководством НАТО, которое мы убедили в решительности действий русской армии на Южном Кавказе и в том, что мы достигнем своих целей, невзирая ни на что. Это убедило наших партнеров в том, чтобы ограничиться пусть даже оскорбительными высказываниями, но никак не действиями.
Далее была крайне важная осень, это осень после известного решения президента о признании независимости Южной Осетии и Абхазии. Не скрою, на сегодняшний момент это является одной из сложных точек наших отношений с Западом в целом и НАТО в частности. Нехотя под грудой аргументов и фактов натовцы были вынуждены реально признать, что именно М. Саакашвили начал военные действия, они признали также, что Россия имела право на ответ, хотя и называют его непропорциональным, не объясняя, что такое пропорциональный ответ.
Тем не менее, третий момент, — о признании Абхазии и Южной Осетии — является притчей во языцах и камнем преткновения. Мы настаиваем на своей правоте и считаем, что признание было крайне необходимым для обеспечения гарантий невозобновления военных действий со стороны грузинского руководства. Наши западные коллеги считают, что надо было сначала поговорить.
Они — большие любители поговорить. Вот Косово, они, видимо, решение приняли заранее — признать Косово в качестве независимой территории, но им нужно было поговорить. Вот они 9 лет говорили, а потом признали. Если бы мы после войны с М. Саакашвили лет 9 поговорили, то и признание Южной Осетии и Абхазии было бы воспринято намного мягче.
После этих событий НАТО приняла решение, что «не будет дела с нами, как прежде». Но честно скажу, что и мы, как прежде, вести дела не хотим. И даже сейчас, восстанавливая это сотрудничество, мы считаем, что возвращаться к тому порочному качеству этой кооперации нельзя, потому что если бы это сотрудничество действительно было партнерским, то НАТО не закрывала уши от наших объяснений, нашей аргументации, наших действий, не прятала голову в песок и не избегала бы проведения чрезвычайных консультаций в чрезвычайное время.
Поэтому сейчас для того, чтобы ответить на призывы НАТО к восстановлению полноформатных отношений, мы должны добиться главного — понять, что у нас есть основания для постепенного восстановления доверия. Ведь разбить доверие очень легко, а восстановить очень тяжело. Это и в человеческом отношении, и в межгосударственном.
Сейчас мы находимся в той самой фазе, когда мы в принципе не против восстановления этих отношений, но настаиваем, что Совет Россия — НАТО — это политический орган, где каждая страна (27 стран) присутствует в национальном качестве. И не может быть такого, что мои коллеги в предбаннике пошушукались, а потом вышли со своим согласованным решением, и я должен это решение выслушивать. Такого быть не может, итак мы работать с ними не будем. Если они будут выходить на контакт с блоковых позиций, то никакой Совет Россия — НАТО нам не нужен.
И второй момент — они должны понять, что Россия не является объектом политики НАТО, Россия — субъект международной политики, то есть наши отношения равноправны.
И третье. При том, что, безусловно, существуют общие проблемы (и у Запада, и у нас) в вопросах безопасности, общие угрозы, как говорят в мире дипломатов, тем не менее, мы не должны скрывать друг от друга наличие глубоких противоречий политического или даже философского плана. И эти противоречия могут быть сняты только одним образом — если мы вернемся к серьезному рассмотрению инициативы Д. Медведева по договору о европейской безопасности. В условиях, когда доктрины, концепции внешней политики, национальной безопасности принимаются разными странами вне контакта друг с другом, можно однажды проснуться и увидеть, что в наших доктринах будут записаны вещи диаметрально противоположные.
Почему я об этом говорю?
В апреле 2009 г. состоится юбилейный саммит НАТО, 60 лет существует эта организация, рожденная в годы холодной войны. И НАТО будет принимать на этом саммите основы стратегической концепции развития альянса. Думаю, что если они собираются принимать свою стратегическую концепцию, а у нас тоже есть свои доктринальные документы, у кого-то тоже есть свои документы, например, у Китая, Индии. Как бы не вышла такая ситуация, что все примут свои документы отдельно друг от друга, и когда положат на стол, то карты будут не совпадать. В итоге мы получим закрепленные разногласия, которые преодолеть политикам, а уж тем более дипломатам, будет невозможно.
Поэтому договор о европейской безопасности крайне важен потому, что в нем будут содержаться базовые принципы, на основе которых можно писать любые документы. Но базовые принципы должны совпадать, высшие ценности нашей жизни, будь то во Франции или в России, должны совпадать. Как правило, они вытекают из христианских заповедей, но, тем не менее, должны быть написаны политическим языком. Вот итоги.
Н. Ремизова (Москва): Как изменились отношения внутри альянса в связи с мировым финансовым кризисом?
Д. Рогозин: Все стали гораздо в большей степени жмотами, чем раньше. Это естественно. Собственно говоря, и раньше никто не хотел давать деньги в трастовые фонды, на разного рода программы.
Недавний пример (не буду называть страну и постпреда, поскольку это мой коллега и достойный собеседник). У нас есть инициатива по сотрудничеству в воздушном пространстве. Смысл этой российско-натовской инициативы состоит в следующем: мы создаем в Москве и некоторых европейских столицах центры, которые связаны между собой постоянной живой нитью и которые, в случае захвата воздушного судна террористами, моментально связывают друг с другом большие объемы информации и связывают работу диспетчеров, контролирующих воздушное пространство, а также антитеррористические службы разных государств.
Это важная антитеррористическая инициатива, в Москве мы практически имеем уже такой центр, на него были выделены деньги, этот бюджет достойно освоен, есть специалисты, которые уже сейчас сидят и работают в полном формате, 24 часа в сутки. Однако одна из стран, наших коллег, оказалась более прижимистой и ссылается на проблемы, связанные с финансовым кризисом. В результате сама международная инициатива не заработала, то есть российский сегмент существует, существуют сегменты в некоторых других государствах, но международная система, охватывающая все 27 государств, пока не работает.