Изменить стиль страницы

Домики он теперь строит деткам! Резные! А скольких в могилы вогнал. Тоже в «домики». Из двух метров. Ишь, какой он теперь сознательный. Да если мы с ним увидимся, я из него придурь быстро выгоню. Уж его я бы заставил работать — одного за тех троих. И не поглядел бы на возраст. Умел подличать, умей очиститься. И без фокусов. Без скидок. Ишь, овечка несчастная! Прохвост! Пристроился на теплом месте. Растит без труда себе подобных из волков. Пальцем не шевелит, не работает, да еще на жизнь жалуется. А чем она ему не угодила?

Ему бы, конечно, хотелось и теперь кем-нибудь помыкать. Чтоб голодом не волков, а такого, как я, морить? Да не выйдет! Я уже не прежний. А и он не тот. Жизнь порой меняет коней у всадников. И бывшие неудачники становятся любимцами фортуны. И наоборот. Вот и смешно мне представить мою встречу с Мухой, если бы она состоялась.

Теперь бы он меня не узнал. А узнал бы — иначе стал бы держаться со мной. Он признавал за людьми только силу. Так вот ее у меня теперь в избытке имеется. Одолжить могу. Уж я б ему… Хотя… Он уже действительно муха. И смешно воспринимать его сегодня всерьез.

И еще, Аркадий, знаешь, я уверен, что удайся им добиться моего самоубийства, Клещ и Муха на этом не остановились бы. А знаешь почему? Они не верили друг другу. Я это знаю. Они боялись один другого. И даже, если бы удалось им с моей помощью открутиться от Скальпа и Гиены, перед выходом на свободу либо Клещ из страха быть выданным убил бы Муху, либо наоборот.

И ни деньги, ни совместное пребывание в заключении, не помогли бы. Слишком глубокие корни пустили в их души подозрительность и страх. Страх перед собственной подлостью. Я не верю в их исправление. И имею на то все основания. Я слишком хорошо знаком с этой категорией людей, если их можно назвать людьми.

Они не столь умны, сколь изворотливы и предприимчивы. Их подлости нет границ. А потому над ними нужно ставить тех, кто знает все их повадки. И сумеет достойно держать их в руках.

Я переделал троих. И знаешь почему? Их — откажись от них бригада, вернули бы назад отбывать наказание. Возможно, под влияние таких, как Клещ и Муха. А я решил вырвать этих мужиков из рук беды, в каких сам побывал. И они на свободе! Они нормальные люди. И никогда уже больше не будут ничьими «кентами». Не замарают себя кличками. Каждого из них будут знать только по имени! Честному! Человеческому!

Ты знаешь, у меня до сих пор нет семьи. Не везет мне с этим окончательно. В совхозе, где я отбывал поселение, была лишь связь. С одной. Короткая. Она принесла только разочарование. Потом в Ногликах. То же. По болезни. Но тоже— несерьезно. И недолго. А здесь, в геологии — исключено.

Наша девушка моложе всех нас. Закон отряда не позволяет ей отдать кому-то предпочтение. А кроме нее в тайге мы с другими женщинами не встречаемся. Разве с рысями и медведицами! А в городе, когда возвращаемся на короткий отдых, не до баб. Едва в себя успеешь прийти и снова в тайгу. Вот и хожу в старых холостяках. Надо мною мужики мои иногда подтрунивают. Своих тещ мне в жены предлагают. Исходят из своей выгоды, паршивцы. Но я не обижаюсь. Что поделаешь? Это я упустил. Ну да ладно. Не велика беда. Важно, что сам себя в тайге заново приобрел. Будто душу, совесть свою выкупил.

В совхоз я письмо написал. Года четыре назад. Когда почувствовал, что не вернусь туда никогда. Незачем стало иметь запасной вариант. Поблагодарил их всех. Особо, Емельяныча. За сердечность, за чистую память. За беспокойство его. За все доброе, что он сделал для меня. Написал, что не приеду я к ним. Что в другом месте счастье свое нашел. И доволен жизнью. Поблагодарил их за все. Попросил не беспокоиться обо мне. Не вспоминать плохо, если и был я в чем-то виноват перед ними.

Получил ответ вскоре. От Ани Лавровой. Оказалось, что в Соболево тоже жизнь не стояла. Она шла своим чередом. Творя и доброе, и злое. Из прежних работников фермы, где я работал, не стало стари-ка- сторожа. Чудесного сказочника. Он подарил мне на несколько мгновений мое детство. Спасибо ему за это. Чистый, добрый был человек!

Не стало и его жены. Спокойной, работящей женщины. Всегда ровной, приветливой. Побольше бы таких, как она. Жаль, что вот такие не вечны.

Не стало и Емельяныча. Умер он, не дождавшись моего письма совсем немного. В тот день, когда я писал ему письмо, он умирал. Сдало сердце. Жаль этого человека. Жаль, что умер пожив немного. Такие очень нужны, даже необходимы. Жаль, что живя рядом, мы не ценим, а порою и вовсе не замечаем их. Спохватываемся слишком поздно, тогда, когда их уже нет. И остается лишь недоумение и досада на непрошенную смерть. Да горечь утраты. Но этим не вернешь. Обижая даже ненароком, мы забываем, что отнимаем у человека жизнь и медленно убиваем его, сами того не желая. А убив кого-то, потом и себя убиваем, поздними раскаяниями.

К моему удивлению умерла и Торшиха. Доярка была такая. Мой враг. Она утонула в реке. Провалилась под лед. Достать, вернее поймать, не успели. Говорят, что она камнем на дно пошла. Знать, грехи утащили. А их у нее хватало. Я-то ей простил. А другие — не знаю.

Остальные все живы, здоровы. Все девушки замуж вышли. Детей имеют. Иногда и меня вспоминают. Пишут, что вспоминают всегда по- доброму. Мне тоже плохого о них не помнится. Я желаю им счастья!

Хорошо, что в памяти моей они остались прежними. Молодыми, веселыми. Но я не жалею, что не вернулся к ним. Каждый ищет в жизни свой клад. И я нашел — свою судьбу, свое счастье. В тайге дремучей, непроходимой, на узких звериных тропах научился я многому. Научился выживать там, где не выдержали бы те, кто и за человека меня не считали.

Знаешь, Аркадий, однажды я возвращался с базы на профиль. Нес зарплату своим мужикам. Дело зимой было. Идти пришлось сорок километров. На лыжах. А тут, как назло, пурга поднялась. Да такая лютая. С ног сбивает. Половину пути я кое-как одолел. А потом чую — нет сил. Ноги от усталости подкашиваются. Сел я на пенек, дай, думаю, отдохну немного. Ну посидел. Руки и ноги обморозил. Лицо и вовсе не чувствую. А холод до костей пробрался. Не заметил как меня по плечи занесло. Только тепло вдруг стало. Спать захотелось. В ушах пурга песнями убаюкивает. Прикорнул. И вдруг прожгло сознание. Ведь я деньги везу. Не свои. А что если не найдут меня, замерзшего. Ведь люди целый месяц работали. Выходит — даром? Выходит, я их заработок украду. Умру вором!

И жутко мне стало. Открыл глаза и вижу, что я уже в сугроб превратился. Выбрался насилу. И, как хватил бегом от смерти своей позорной! Не только об отдыхе не вспомнил, дух ни разу не перевел. Бегом до самой будки домчался. Так-то вот. Хоть один раз мне мое прошлое выжить помогло. От смерти сбежать. Я так от своих врагов не убегал. Как в тот раз. Теперь самому смешно вспомнить. А тогда не до смеха было. Весь в снегу, в ледышках прискочил. Целый день потом меня оттирали, да чаем отпаивали. А я еще ночью все подскакивал. Боялся. Уж не приснилось ли мне? Действительно ли я в будке?

Ох и гнусное это дело, бояться своего прошлого, стыдиться его и вздрагивать при каждом напоминании. Не от кого-то, от себя самого. От своей совести.

Я на лыжах только здесь, в геологии научился ходить. И когда подсчитали время, за какое я прошел эти сорок километров, сказали, что я свободно сдал бы на первый разряд.

Хорошо, что они не знают, мои мужики, кто гнал меня, что заставило бежать, Я им не сознался. Ни к чему. Ведь более десяти лет вместе работаем. Они всегда понимали меня. В беде и в радости мы были вместе. Это меня и спасло.

Да, Аркадий, еще знай, что и тем троим я помогал не как бывшим преступникам, желая их исправить. Нет! Я помог слабым. Я помогал больным. Я помогал им, как самому себе. Я лечил их сурово. Но лишь теми средствами, какие были нужны только в этом случае. Да и не мог я остаться в стороне от их беды, когда-то пережитой мною.

Случись подобное, я снова бы постарался помочь. Всеми силами своими. Оттолкнуть слабого, пренебречь им, использовать его в своих целях, как поступали со мною — это хуже слабости. Этому нет определений, нет слов!