С тех пор у Фадеева появился могущественный недруг. Став членом Политбюро и наркомом внутренних дел, Берия несколько раз пытался посадить Фадеева, однако Сталин препятствовал этому. Трижды Берия устраивал покушения на Фадеева. Одно из них было в Переделкино: грузовик сбил машину Фадеева в кювет. Однако Фадеев остался жив.
Очень интересная была реакция Сталина на наше предложение присвоить ему звание генералиссимуса. Это было уже после войны. На заседании Политбюро, где обсуждался этот вопрос, присутствовали Жуков, Василевский, я и Рокоссовский.
Сталин сначала отказывался, но мы настойчиво выдвигали это предложение. Я дважды говорил об этом. И должен сказать, что в тот момент искренне считал это необходимым и заслуженным. Мотивировали мы тем, что по статусу русской армии полководцу, одержавшему большие победы, победоносно закончившему кампанию, присваивается такое звание.
Сталин несколько раз прерывал нас, говорил: «Садитесь», потом сказал о себе в третьем лице:
— Хотите присвоить товарищу Сталину генералиссимуса. Зачем это нужно товарищу Сталину? Товарищу Сталину это не нужно. Товарищ Сталин и без этого имеет авторитет. Это вам нужны звания для авторитета. Товарищу Сталину не нужны никакие звания для авторитета. Подумаешь, нашли звание для товарища Сталина — генералиссимус. Чан Кайши — генералиссимус, Франко — генералиссимус. Нечего сказать, хорошая компания для товарища Сталина. Вы маршалы, и я маршал, вы что, хотите выставить меня из маршалов? В какие-то генералиссимусы? Что это за звание? Переведите мне.
Пришлось тащить разные исторические книги и статусы и объяснять, что это в четвертый раз в истории русской армии после Меншикова и еще кого-то, и Суворова. В конце концов, он согласился после того, как Рокоссовский сказал: «Я маршал и Вы маршал. Поэтому Вы не сможете меня наказать» (из воспоминаний маршала И. С. Конева).
Знаменитый в годы войны А. С. Яковлев, создатель истребителей, вспоминал анекдот, рассказанный ему когда-то членом Политбюро Андреем Андреевичем Ждановым.
«Сталин жалуется: пропала трубка. Говорит: „Я бы много дал, чтобы ее найти“. Берия уже через три дня нашел десять воров, и каждый из них признался, что именно он украл трубку, которая просто завалилась за диван в его комнате».
Жданов, рассказывая анекдот, весело смеялся.
Эта славная история, конечно, прежде всего, характеризует самого Жданова, но и Берия тоже. Такая, выходит, у Лаврентия Павловича была репутация даже среди своих товарищей по Политбюро.
Ради одобрительного слова Сталина ловкий человек готов на все, и жизнь невинных людей для него ничто.
Фадеев через неделю или две после ареста Кольцова написал короткую записку Сталину о том, что многие писатели, коммунисты и беспартийные не могут поверить в виновность Кольцова. И сам он, Фадеев, тоже не может в это поверить. Считает нужным сообщить об этом широко распространенном впечатлении от происшедшего в литературных кругах Сталину и просит принять его. Через некоторое время Сталин принял Фадеева.
— Значил, вы не верите в то, что Кольцов виноват? — спросил Сталин.
Фадеев сказал, что ему не верится в это, не хочется верить.
— А я, думаете, верил, мне думаете, хотелось верить? Не хотелось, но пришлось поверить.
После этих слов Сталин вызвал Поскребышева и приказал дать Фадееву почитать то, что для него отложено.
— Пойдите, почитайте, потом зайдете ко мне, скажете о своем впечатлении, — так сказал ему Сталин, так это у меня осталось в памяти из разговора с Фадеевым. Фадеев пошел вместе с Поскребышевым в другую комнату, сел за стол, перед ним положил две папки показаний Кольцова. Показания, по словам Фадеева, были ужасные, с признанием связи с троцкистами.
— И вообще чего там только не было написано, — горько махнул рукой Фадеев. Видимо, как я понял, не желая касаться каких-то персональных подробностей. — Читал и не верил своим глазам. Когда посмотрел всё это, меня вызвали к Сталину, и он спросил меня:
— Ну, как, теперь приходится верить?
— Приходится, — сказал Фадеев.
— Если будут спрашивать люди, которым нужно дать ответ, можете сказать им о том, что вы знаете сами, — закончил Сталин и с этим отпустит Фадеева.
Командующему авиацией дальнего действия А. Е. Голованову на фронте сообщили, что к нему приехал Туполев:
— Как вам его, «со свечами»?
— Какие «свечи», конечно, без!
— А я и не знал, что он сидит, и его возят с охраной, — вспоминал Голованов.
Андрей Николаевич, этот великолепный оптимист, вошел, улыбаясь.
Мы поговорили о его новом бомбардировщике, о возможности его применения в авиации дальнего действия, и вскоре я был у Сталина.
…Все вопросы были решены, но Сталин чувствовал, когда ему хотят еще что-то сказать. И Голованов прямо спросил:
— Товарищ Сталин, за что сидит Туполев?
— Говорят, что он не то английский, не то американский шпион, — ответил Сталин, но в его голосе не было ни твердости, ни уверенности.
— А вы в это верите, товарищ Сталин? — спросил Голованов.
— А ты веришь? — переходя на «ты», спросил Сталин.
— Я — нет, — твердо ответил Голованов.
— Ты знаешь, и я не верю, — сказал Сталин. — До свидания.
На следующий день Туполев был на свободе.
Молотов рассказывал, что над Сталиным, когда он плавал по Черному морю на пароходе «Троцкий», подшучивали коллеги из Политбюро:
— Долго ты еще будешь на Троцком ездить?
Зато из Одессы Троцкий отплывал навеки за рубеж на пароходе «Ильич». Может, случайность…
А когда еще до этого он отправлялся с огромным количеством багажа на поезде в ссылку в Алма-Ату, он спросил у Сталина:
— Тише едешь, дальше будешь?
— Дальше едешь, тише будешь, — уточнил Сталин.
Нарком высшей школы Кафтанов во время войны ведал научными разработками. Арестовали начальника минометного управления, с которым он контактировал. Кафтанов, знавший об этом аресте, на заседании Политбюро сказал Сталину, что четыре дня не может дозвониться до этого товарища и добавил:
— Прошу вас, товарищ Сталин, наказать его!
— А где он? — спросил Сталин.
— У нас, — ответил Берия.
…Через некоторое время этот товарищ появился в дверях.
— Садитесь, а то мы вас заждались, — сказал Сталин.
— Скажите, — поинтересовался Черчилль, — напряжение нынешней войны столь же тяжело для вас лично, как и бремя политики коллективизации?
— О, нет, — ответил «отец народов», — политика коллективизации была ужасной борьбой…
— Я так и думал. Ведь нам пришлось иметь дело не с горсткой аристократов и помещиков, а с миллионами мелких хозяев…
— Четыре миллиона человек, — воскликнул Сталин, возведя руки. — Это было страшно. И длилось четыре года. Но это было абсолютно необходимо для России, чтобы избежать голода и обеспечить деревню тракторами…
После принятия в 1943 г. государственного гимна СССР в ложе Большого театра состоялся прием. Сталин посадил авторов гимна С. В. Михалкова и Эль-Регистана по правую и левую руку. Последний поднял бокал и попросил Сталина разрешить произнести тост. Сталин сказал: «Разрешаю». Эль-Регистан произнес:
— Я хочу поднять этот бокал за тех, кто с нами работал: за товарищей Ворошилова, Молотова и, наконец, Сталина!
А. С. Щербаков заметил:
— С этого надо было начинать!
Эль-Регистан хотел оправдаться, но Сталин сказал:
— Разрешите мне реплику? У Чехова есть рассказ про купца, который больше всех пожертвовал на храм, а его фамилию в газете написали последней. Купец обиделся. Я — не купец.
ОБОРОНА СТРАНЫ
![И.В. Сталин смеется. Юмор вождя народов p03.jpg](https://litlife.club/books/175712/read/images/p03.jpg)