…Сырой холодный туман разъедал легкие. Поздняя осень нависала над миром серым промозглым утром. Тяжелые, как намокшая вата, тучи выдавливали из себя редкие капли последнего в этом году дождя. Упадет температура еще на пару градусов, и вместо дождя с неба полетит ледяная крупа. Он помнил, как больно барабанят такие льдинки по щекам, заставляя щуриться, защищая глаза, и кутаться в теплый шерстяной шарф.
Лес уже сбросил листву и стоял серый, невеселый, пустой, кронами мокрых деревьев сходясь над головой.
Дорога шла через лес, прямая, точно пущенная стрела. Это была странная дорога. Ему даже показалась, что дорога была протоптана босыми ногами. Не было сомнения, что по ней часто ходили, но никогда не ездили. Он осторожно ступал по длинной рыжей жухлой траве. Трава была мокрой, с запутавшимися в ее патлах прелыми листьями. Трава была чуть тронута не успевшим сойти инеем и от этого что-то жалобно шептала под его шагами.
Хмурое осеннее утро, сумрачный угрюмый лес, с умершей в нем жизнью, тяготили.
Он обернулся, с тоской посмотрел назад, на свои следы, тянущиеся темной цепочкой по белому. Странно, но параллельно шел еще чей-то след. Этот второй след обрывался рядом – только руку протянуть.
Он осмотрелся. Что-то неясное, тревожное вдруг нахлынуло, стало звать назад.
«Ве-ер-ни-ись…» – чувствовалось едва уловимо.
Он поднял голову, прислушался. Звуки нанизывались на голые мокрые ветки и жалкими флажками телепались на ветру. По одному они уже не звучали.
Он тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Он пошел вперед, все ускоряя и ускоряя шаг.
Пошел дождь. Порывы холодного северного ветра швыряли ледяные брызги ему в лицо. Дождь пожрал иней. Больше не было видно его следов. Исчезли, смытые дождем, и следы кого-то невидимого, шедшего рядом.
Он шел, стараясь не думать, не анализировать.
– Вперед! Прочь из этого гиблого леса!
Дыхание то и дело заходилось.
– Вперед! – гнал и гнал он себя. – Вперед!
Дыхание перешло на хрип. Сердце бешено колотилось. Холодный пот застилал глаза. Упругие злые ветки хлестали его по лицу. Голова гудела, все тело саднило, болело, будто он всю дорогу продирался через терновник.
Наконец остекленевшими, налитыми кровью глазами он поймал луч света, робко пробивающийся впереди, вероятно, там, где дорога выходила на открытое пространство. Там – он знал это точно! – хорошо и покойно. Там нет боли, ни телесной, ни душевной. Там небо не давит черными тучами и нет ядовитого, рвущего легкие, тумана.
Теперь он знал, куда идти.
Чем ближе он подходил к зияющему впереди просвету, тем отчетливее осознавал: лес кончится и всестанет другим.
Лес кончился внезапно.
Яркий свет полоснул по привыкшим к сумраку глазам. Он зажмурился, инстинктивно вскинул руку. Но свет нельзя было заслонить, прикрываясь ладонью. Свет был всепроникающим. Он попытался рассмотреть, что впереди, но кроме беспредельного ничего, заполненного светом, льющимся откуда-то сверху, не смог ничего разглядеть.
Он понял, что здесь проходит граница бытия и небытия. В бытие он зачислил этот угрюмый, неприветливый, сырой, холодный, но все-таки настоящий, с чувствами и запахами, понятный, «свой» лес. Небытие заполнял никогда невиданный им ранее и от того пугающий и манящий свет. Он чувствовал, что нужно сделать выбор. Нужно сделать всего один шаг. Один шаг – и не будет больше боли, изнуряющей тело, рвущей душу. Он бы этот шаг уже сделал, но у него было стойкое ощущение того, что тогда он потеряет что-то важное, без чего тамему точно будет не в радость.
Ему нужно было додумать. Ему нужно было допонять. Ему нужно было дочувствовать.
Когда все это соберется воедино, он сможет принять решение. Его нельзя было упрекнуть в неумении или боязни принимать решения…
Но память-предательница бессильно кружила неподалеку.
Он отступил на шаг, посмотрел вверх, в серое низкое небо.
«Я не могу… Не сейчас… – вдруг охрипшим голосом сказал он кому-то, кто ожидал его решения. – Пожалуйста… Пожалуйста…» – с мольбой повторил он.
Он закрыл лицо руками. Он отступил еще на шаг, назад, в сырой осенний лес.
Кто-то ласковой теплой рукой коснулся его плеча. Он вздрогнул, обернулся.
– Лина…
Она накрыла его рот ладошкой, обняла.
Сердце заколотилось где-то в горле. Он, наконец, вспомнил!
Дрожащими, содранными в кровь руками он жадно прижал ее к груди, сделал глубокий вдох. Как же… Как же пленительно пахнут ее волосы! Он блаженно закрыл глаза. Она высвободилась, вскинула голову и ладонями коснулась его лица. Ни тени укора… Ее взгляд был наполнен любовью и нежностью.
– Прости меня, – прошептал он. – Я все выдержу, все преодолею, только… Только бы ты, хоть иногда, смотрела на меня так, как сейчас!
Удар. Еще удар. Еще…
Кто-то жестко, не жалея, бил его по щекам, тряс за одежду. Этот кто-то был настойчив. Чувство меры было ему незнакомо.
Удар. Потом еще. Еще…
– По шее… – процедил сквозь зубы Хабаров и открыл глаза.
На грязном, перепачканном кровью и копотью лице Данилова застыла то ли улыбка, то ли гримаса. Что именно, Хабаров так и не смог разобрать. Лицо прыгало, то уходя, то возникая вновь.
– Ну, морда москальская, слава богу, живой!
Снег под головой Хабарова был обильно пропитан кровью. Данилов оттащил его чуть в сторону, попытался осмотреть, но смерзшиеся окровавленные волосы мешали понять, где именно рана. Данилов снял с него шарф и шарфом перевязал Хабарову голову, похлопал по плечу.
– Ничего, до свадьбы заживет! – тяжело выдохнув, подытожил он.
Придерживая левую руку, Данилов сел рядом.
– Думал – все, не найду тебя. Кричал, звал… А ты с башкой разбитой лежишь, мордой в снег. Нет, братец ты мой, мордой в снег лежать не годится. Обморозишься.
Грязным носовым платком он принялся вытирать Хабарову лицо, растирать побелевшие нос, щеки, уши. Это занятие заставило его вспотеть, дыхание стало судорожным, сиплым. Пригоршню снега Данилов растер себе по лицу, жадно облизал запекшиеся губы. Снег моментально стал грязно-красным, растаял и хаотичными ручейками потек по лицу, собираясь на подбородке в массивные капли, падавшие на темно-синюю меховую лётную куртку. Куртка была разодрана в нескольких местах, а местами обгорела.
Хабаров лежал без движения и тяжело дышал.
– Саня, прятаться надо. Пурга идет! Встать можешь?Хабаров не ответил. Невидящим взглядом он смотрел в небо.
– Саня! – Данилов сильно тряхнул его. – Вставай!
Хабаров закрыл глаза.
– Б…дь! Да что ж такое-то?! Навязался ты на мою голову! Так, спички… Спички… Надо тебе дать понюхать затушенную спичку. Лучше нашатыря продирает.
Он стал лихорадочно обыскивать свои карманы, потом карманы Хабарова.
Спутниковый телефон, обнаруженный во внутреннем кармане куртки Хабарова, казался вещью неуместной и неестественной в заваленной снегом тайге. Данилов поначалу ошалело смотрел на него, потом набрал номер.
Гудки были недолгими. Почти сразу он услышал знакомый голос.
– Ну, что, ё…ный рабовладелец, ты искать-то нас начал или еще нет? – потом он коротко выслушал ответ и заорал: – Кто? Кто?! Конь в пальто! Данилов моя фамилия! Списал уже, сука?! Вы начали нас искать или ждете, пока околеем? – потом он опять слушал, постепенно все заводясь и заводясь. – Да… Да не доживет он до утра, ваш Хабаров! Морозу да пурге все одно: герой он России или хрен собачий! Тебе, Княгинин, вообще статья светит! А ты кодекс-то, уголовный, открой, почитай, что бывает за допуск к полетам технически неисправного, выработавшего свой летный ресурс авиационного судна! Я молчать не буду! Мне плевать на вашу целесообразность! У тебя, Княгинин, человек на руках помирал хоть раз?! Ты же, кабинетная крыса, только бумажки из ящика в ящик… – потом Данилов опять что-то слушал, кивал, потом ругался матом, потом вновь безразлично кивал. – Да. Да! Я понял. Что я могу? У меня даже аптечки нет! – суетливой рукой он вытер мокрое от пота лицо. – Тут не понять ничего. Башка вся в крови, – он покосился на Хабарова. – Лежит как мертвый. Может, с родственниками его связаться. Может, поддержат его словом хотя бы, пока аккумулятор в телефоне не сел. Василич, подсуетись! – попросил он Княгинина. – Мы же для него ничего больше сделать не можем! Мужик он мировой! Василич, жалко!