Все это было слишком похоже на прекрасный сон или волшебную сказку.
Норберт тоже чувствовал себя неловко.
К счастью, старый Жан хорошо знал прежние порядки дома де Шандосов.
За две недели он восстановил все.
Но шум, блеск и царское великолепие дворца не оживили его для молодой герцогини. Она находила комнаты слишком большими, потолки слишком высокими, обои слишком пышными…
Она была одинока среди множества снующих по своим делам лакеев, которыми уверенно и четко руководил Жан.
Несколько ее подруг были сейчас в Париже, но Норберт категорически запретил принимать их, считая, что они недостаточно знатны. Сами же де Шандосы не ездили в гости из-за траура.
Одна, всегда одна! Бесконечные часы, дни, недели…
Могла ли она не вспоминать Жоржа?
Если бы позволил отец, то она была бы сейчас маркизой де Круазеноа и наслаждалась бы счастьем где-нибудь в Италии…
Норберт же вел ту бессмысленную жизнь, которая обычно заканчивается разорением или самоубийством. Парижские вертопрахи с восторгом приняли в свою компанию человека столь знатного и богатого, как герцог де Шандос. Все поздравляли его с обретением свободы, льстили, угождали и бессовестно пользовались его доверчивостью деревенского простофили.
У герцога неожиданно оказалось так много искренних друзей, что он растерялся, не зная, кому отдать предпочтение.
Он пренебрегал всеми условностями, принятыми в обществе. Понимая, что не может состязаться с парижанами в любезности и остроумии, Норберт легко превзошел всех расточительством, грубостью и цинизмом.
Не спрашивая цену, он приобретал лучших скаковых лошадей. Без особых причин затеял две-три дуэли и успешно провел их. Постоянно появлялся в приличных домах с женщинами веселого поведения…
Целыми днями он скакал верхом по городу, наносил визиты, фехтовал, бил баклуши в компании кормящихся за его счет прощелыг. Ночью пировал и играл в карты. Домой возвращался всегда на рассвете, проиграв все, что было в карманах. При этом его ноги и язык заплетались так сильно, будто соревновались между собой.
Жена его почти не видела.
Жан, выгружая по утрам хозяина из кареты, тяжело вздыхал.
Он не боялся разорения своего господина, но опасался за честь рода де Шандосов.
— Поберегите свое имя, ваша светлость! — не раз говорил он Норберту.
И неизменно слышал в ответ:
— Мне все равно, лишь бы скорей умереть…
Эта шумная жизнь опьяняла герцога и он погружался в нее все глубже с единственным желанием: не думать и не помнить.
Не помнить о Диане и не думать о ней.
Но, несмотря на все усилия, Норберт не мог ее забыть.
Однажды в феврале, катаясь верхом по Елисейским полям, он заметил, что ему приветливо машет рукой закутанная в меха женщина.
Герцог решил, что это одна из знакомых актрис, смело подъехал к ее экипажу — и обомлел, узнав графиню де Мюсидан.
Диана была не меньше его взволнована неожиданной встречей. С минуту оба молчали.
Кучер Дианы начал поглядывать на них с плохо скрытым любопытством.
Норберт понял, что надо поскорее начинать разговор и вести его очень осторожно.
— Вы уже в Париже, мадам? — спросил он, не придумав ничего лучшего.
— Да, герцог.
— Давно?
— Во вторник исполнится два месяца с тех пор, как мой муж и я переехали сюда.
Слова "мой муж" Диана произнесла с особым ударением.
— Вам нравится Париж?
Норберт хотел спросить: "Вы долго тут будете?"
— Да. Время здесь течет так быстро, что я его просто не замечаю.
Мадам де Мюсидан улыбнулась.
— А как поживает герцогиня де Шандос? — осведомилась она.
Норберт вздрогнул.
— Герцогиня? — глухо переспросил он.
Диана не дала ему ничего сказать. Она подала на прощание руку и нежным голосом проворковала:
— Надеюсь, что мы с вами навсегда останемся добрыми друзьями. До свидания!
И она уехала.
Норберт был настолько ошеломлен, что даже не взял протянутую Дианой руку.
"Я все еще люблю ее! — думал он. — Ее одну!"
Герцог пришпорил коня и поскакал к Триумфальной арке, с трудом лавируя между каретами и высматривая экипаж мадам де Мюсидан.
Но она, вероятно, свернула в какую-нибудь боковую аллею.
— Я должен ее видеть! И я найду ее во что бы то ни стало! Она не забыла меня: об этом ясно говорят ее взгляд и голос! — шептал Норберт на скаку.
Затем у него мелькнула мысль о том, что Диана восприняла его отказ жениться на ней как оскорбление, что она, может быть, захочет ему за это отомстить и потому ее следовало бы опасаться.
Но он тут же забыл об этом предостережении свыше. Прежние несчастья так ничему его и не научили.
…В тот же вечер он стал расспрашивать знакомых, не знают ли они, где живет мадам де Мюсидан.
Барон дю Сур, болтун и знаток светских новостей (за что имел прозвище "ходячая газета"), в ответ на вопрос Норберта громко расхохотался.
— Пять! — сказал он сквозь смех.
— Вы изволите смеяться надо мной? — сухо поинтересовался герцог, надеясь устроить дуэль и как следует отвести душу на этом жирном борове.
— Что вы! — важно ответил барон. — Я не мог вас оскорбить, потому что тут совершенно нечего стыдиться. Значит, дорогой де Шандос, и вы влюблены в божественную мадам де Мюсидан!
— А кто еще? — спросил Норберт.
— Я уже имел честь сообщить вам, что вы — пятый человек, спросивший у меня адрес мадам де Мюсидан.
— Назовите имена остальных!
— Дайте-ка припомнить…
— Скорее!
— Ого, как вы нетерпеливы!
— Не мучайте меня.
Барон внимательно посмотрел на де Шандоса.
— Вы непременно хотите знать всех ее жертв?
— Да.
— Ну, хорошо. Во-первых, де Мюсидан, который на ней женился и привез ее сюда, на погибель остальным господам из этого списка.
— Во-вторых?
— Де Сермез.
— Дальше!
— Де Клерин. Вы его знаете?
— Кто четвертый? — не отвечая, торопил Норберт.
— Жорж де Круазеноа. А пятый сейчас стоит передо мной. Четверо уже запряжены в ее карету. Спешите! Вас пристегнут впереди всей четверки!
Герцог с досадой отвернулся.
Это была обычная реакция собеседников на шуточки барона. Поэтому дю Сур, нисколько не обидевшись, тихонько улыбался, поглаживая усы и радуясь собственному остроумию.
Насмешка барона немного отрезвила де Шандоса. Он решил больше никого не расспрашивать, а вместо этого почаще выезжать на Елисейские поля.
Долго ждать не пришлось.
Диана каталась там каждый день.
Они встречались, перебрасывались несколькими словами и расставались.
Однажды Диана назначила герцогу свидание, здесь же, на Елисейских полях, в три часа. Она прикажет остановить свой экипаж около леса, как будто желая немного пройтись.
…Норберт пришел на два часа раньше.
Он стоял на аллее, сгорая от нетерпения.
Так же бывало и в Бевронском лесу: он всегда приходил раньше назначенного времени.
Но как все переменилось с тех пор!
Не Норберт ждет теперь Диану, а герцог де Шандос.
И к нему на свидание придет уже не мадемуазель де Совенбург, а мадам де Мюсидан.
Она — замужем.
Он — женат.
Теперь их разъединял не родительский каприз, а закон.
— Что мне закон? Мне, герцогу де Шандосу, родне королей? Почему бы нам с Дианой не наплевать на все эти дурацкие условности? Она покинет мужа, я — жену, и будем вместе! А куча оплаченных мною Доманов пусть доказывает, что я прав…
Норберт посмотрел на часы.
Три!
Дианы не было.
"А что, если она вообще не придет?"
Только он успел это подумать, как невдалеке остановился экипаж — и оттуда грациозно выпорхнула женщина.
Это была Диана.
Мадам де Мюсидан пересекла открытое пространство, подошла к лесу и вошла в узкую боковую аллею, где ждал Норберт.
Герцог де Шандос поклонился.
Виконтесса взяла его под руку и, ни слова не говоря, быстро повела в глубь леса.