— Слышит... летчик поздравляет с началом наступления наших войск. Запрашивает, какая нужна помощь!
— Передайте, что с берега нас обстреливают. Батареи на мысу и в правом углу рощицы. С камней попробуем сняться сами.
Через несколько секунд из рубки донеслось:
— Есть, понял!
Самолет поднимался выше, пролетел вдоль пляжа и стал кружить над мысом и рощицей. Фашисты, видимо, не желая обнаруживать себя, не открывали по нему зенитного огня.
— Всем наверх! — приказал мичман. — Облегчить носовую часть. Лишнее — за борт, боезапас и грузы перетащить на корму!
Он сам поджег дымовые шашки и сбросил их в воду. Дым погнало к берегу.
Докин вместе со всеми бегом перетаскивал на корму тяжелые ящики со снарядами, очищал носовой отсек, помогал заводить якорь к глубокому краю подводной гряды.
Вскоре над катером, вздымая вихрь, пронеслись три краснозвездных штурмовика и скрылись за пеленой дыма.
— Ну, сейчас дадут жару! — сказал кто-то из комендоров.
Мичман бегом спустился в машинное отделение, опробовал отремонтированный мотор, еще раз проверил магистрали и вернулся на мостик с лицом, перепачканным в масле.
Нос катера уже заметно поднялся. Вода была ниже ватерлинии[17].
Став на место командира, Корякин свистком привлек внимание суетившихся на палубе катерников.
— Слушать команду!.. Рулевому — к румпелю! Комендорам — промеривать глубину! Докину — ко мне! По третьему свистку включить якорь-цепь...
Проверив, все ли матросы приготовились, он передвинул ручки машинного телеграфа и дал три коротких свистка.
Палуба дрогнула от работы мощных моторов. Якорная цепь натянулась, заскрипела... Катер дернулся и толчками стал медленно сползать с камней...
Комендоры с обоих бортов наперебой выкрикивали цифры глубины. Вода клокотала за кормой.
— Полный... Самый полный!
Якорная цепь вдруг ослабла... Катер соскользнул с последнего камня и, выравниваясь, закачался на глубокой воде.
— Стоп!.. Поднять якорь!..
На берегу стучали пулеметы, раздавались взрывы. Дым мешал разглядеть, что делается на мысу. Сквозь стрельбу порой прорывался рев моторов выходивших из пике штурмовиков.
Самолеты на время показывались в просветах неба, круто взмывая, выходили на курс атаки и исчезали за полосой дыма.
— Теперь фрицам не до нас, — удовлетворенно отметил Корякин. — Кончилось их время, без опаски пройдем.
Велев Докину повернуться лицом к корме и движением рук передавать рулевому команды, мичман осторожно обогнул опасную отмель и повел катер в открытое море, по курсу, проложенному ночью старшим лейтенантом.
Путь на Кронштадт был свободен. Советские войска теснили фашистов по всему побережью. Ветер порой доносил далекий гул канонады.
СИНИЙ КИТ
![В открытом море (сборник) pic13.png](https://litlife.club/books/172574/read/images/pic13.png)
После войны на судах нашей молодой, только что созданной китобойной флотилии плавали норвежские специалисты.
Норвежцы во всем мире были известны как непревзойденные мастера китобойного дела. Даже самоуверенные англичане и голландцы, давно промышлявшие китов, и те не считали для себя зазорным нанять на сезон норвежских гарпунеров. Советское правительство также пригласило норвежцев поработать на наших судах, впервые отправлявшихся в Антарктику.
Пришельцы из другого мира говорили на невероятной смеси языков — морском жаргоне, в котором преобладали английские слова.
На нашем китобойце «Салют» поселились два норвежца: грузный шестидесятилетний гарпунер Паво Рейерсен, медно-красное лицо которого было обрамлено рыжеватыми баками и бородой, росшей полукругом под мясистым подбородком, и его помощник — светлоглазый рослый моряк лет тридцати — Ларс Ольсен.
Старик занял отдельную каюту, а своего помощника отправил в общий матросский кубрик. Относился он к Ларсу с каким-то непонятным нам высокомерием, разговаривал пренебрежительно, чаще всего — повернувшись спиной, через плечо, и лицо его при этом имело странный перекос в скулах, точно он всю жизнь жевал на одной стороне.
Наших матросов Рейерсен как бы совсем не замечал, кланялся только мне — капитану китобойца — и моим помощникам, несшим штурманскую вахту. На палубу он выходил редко. Разговоры вел лишь о погоде да изредка о капиталах, которые, по его мнению, сейчас лучше всего вкладывать в строительство доходных домов. Он был уверен, что и я стремлюсь в Антарктику лишь за одним — добыть побольше денег.
Ларс Ольсен был еще менее общительным человеком. Он мог часами сидеть в кубрике, сосать погасшую трубку, рассматривать свои большие кулаки и о чем-то думать. Вызывать его на разговоры умел только наш марсовый матрос Федя Яшкунов.
Этот невысокий быстроглазый крепыш, недавно демобилизовавшийся из Военно-Морского Флота, на вид был очень моложав и обладал удивительной способностью сближаться с людьми. На китобоец он пришел позже других, но его всюду принимали как давнего знакомого и звали по имени.
Разговор с норвежцем он вел примерно так:
— Говорят, у вас в Норвегии король... Ну, как его... Конг, кенинг, что ли?.. На комсомольские собрания приходит... Гоу ту юнген комьюнист конференц... понимаешь? Придет в президиум, зитцен, то есть сядет где-нибудь и слушает, — при этом Федя изображал старичка, оттопырившего ухо. — И комсомоль нихт шимпфен, не критикует, нот критикайц его. Думаете, безвредный ваш конг? Как бы не так!
Путь в Антарктику далек — он занимает более полутора месяцев. Мы вышли поздней осенью из Ленинграда, прошли неспокойную туманную Балтику, штормовое Северное море, миновали Ла-Манш, Бискайский залив и попали в Атлантический океан — в полосу штилей и тропической жары.
За это время Федя Яшкунов так овладел жаргоном, на котором объяснялись норвежцы, что разговаривал с Ольсеном без всяких запинок. Парень он был привязчивый, поэтому не оставлял норвежца в покое, даже когда тот возился с гарпунной пушкой. Пушки были страстью Яшкунова, — всю войну Федор служил комендором на «морском охотнике». Как же он мог, не дотронувшись, не разглядев, пропустить хоть одну деталь гарпунной пушки! Помогая норвежцу разбирать и смазывать замок, чистить ствол, Яшкунов донимал его вопросами. Ему нужно было знать и о скандинавских девушках, и о фиордах, и о породах китов.
Я заметил, что Паво Рейерсен, прислушиваясь к их разговорам, недовольно косится на непрошеного помощника. «Ревнует к своему соотечественнику», — подумалось мне.
Вечером я вызвал Яшкунова к себе в каюту и спросил:
— Ты бы не прочь на гарпунера учиться?
— С удовольствием, — отвечал он, — только кто учить будет, не Паво ли Рейерсен?
— А чем он тебе не нравится?
— С ним Ольсен двенадцать лет плавает, а еще ни разу по киту не стрелял. «Молод, — говорит ему старик, — вот Ловизу замуж выдам, тогда моя специальность к тебе по наследству перейдет». А дочка его, я видел фото, страхолюдная: скулы так же перекошены, как у Рейерсена, только бороды не хватает. Вот и догадывайся, кто должен жениться на ней, чтобы гарпунером стать.
— А тебе чего бояться? Тебя он не женит.
— Женить не женит, но и делу не научит.
На другой день я спросил у Паво Рейерсена, не согласится ли он взять на обучение русского матроса.
Старик своими холодными и острыми зрачками несколько секунд словно буравил меня, а затем, перекосив рот в вежливой улыбке, сказал:
— Без разрешения норвежского союза гарпунеров я не имею права браться за обучение. А разрешение вряд ли вы получите. У нас даже когда норвежец хочет стать гарпунером, то он сперва представляет диплом штурмана, затем вносит в кассу залог не менее трех тысяч крон и после этого еще учится лет десять. Десять лет! — повторил он. — Норвежец — врожденный моряк! Понимаете? А русские ведь не врожденные моряки?
— Как сказать, — возразил я. — Русские, а не кто другой, первыми открыли материк в Антарктике.
17
Ватерлиния — линия осадки судна при полной его нагрузке.