Следует доложить, что в этот день или накануне этого дня министр тов. Василевский A.M. и я, как начальник Генерального] штаба, решили представить товарищу Сталину доклад, в котором указать, какие основные вопросы у нас не решаются, и хотели просить товарища Сталина помочь нам. До этого мы с маршалом Василевским не один раз обсуждали, как нам быть, составляли перечни нерешенных вопросов, которые он брал с собой при поездках в Совет Министров, а потом решили, как я уже доложил, написать письмо товарищу Сталину. Об этом я и сказал Берии. После моего ответа Берия сказал, [чтобы представили] доклад товарищу Сталину, и еще раз подчеркнул, что особо остро нужно сказать о том, что наши вопросы не решаются в Бюро по военным вопросам. На этом разговор закончился.
На второй или третий день после этого я был отвезен в больницу на операцию, а по выходе оттуда уже не приступал к работе, так как [был] освобожден от должности начальника Генерального] штаба. Таким образом, при мне указанный доклад так и не был представлен товарищу Сталину. Представлялся ли он после, не знаю. Я убыл на новую должность в Группу советских оккупационных войск в Германии.
После прибытия из Германии обратно в Генеральный] штаб в марте 1953 года имел с Берией один разговор по телефону в конце мая месяца. Он мне позвонил и спросил, могу ли я подобрать в Генеральном] штабе или в академиях двух офицеров, одного, который хорошо знал бы ход Отечественной войны, и второго, который мог бы хорошо обосновать события войны с политической точки зрения. Я ответил, что, безусловно, такие офицеры есть у нас, и они будут подобраны. Он сказал, что вскоре позвонит и спросит, кто подобран. Для какой цели нужны эти офицеры, Берия не сказал, а я постеснялся спросить. По этому вопросу мною было дано задание начальнику военно-научного управления т. Покровскому и начальнику военно-исторического отдела т. Платонову, которые подобрали и рекомендовали мне 4—5 человек, которых я взял себе на заметку, но Берия больше не звонил, и эти кандидаты ему доложены не были.
Кроме изложенного мной выше, никаких поручений Берии я не выполнял и от него никаких заданий не получал. Никогда Берия меня не спрашивал о характеристике тех или иных руководителей Военного министерства или других лиц.
Никогда, ни разу, ни устно, ни письменно я не докладывал Берии какие-либо факты, касающиеся работы того или иного руководителя Военного министерства или другого лица.
Почему я докладывал Берии по изложенным выше вопросам? Потому что он был одним из руководителей партии и правительства. Я знал, какое он занимает положение, и не мог не докладывать ему, когда он меня спрашивал. Никто не мог отказаться от доклада ему по любому вопросу, который он мог спросить.
О трудностях в министерстве весной 1952 года, т.е. о том, что у нас не решались некоторые вопросы, докладывал ему потому, что считал, что он может оказать помощь министерству, но и опять-таки докладывал ему не специально, а отвечал на его вопросы.
Я, как и все коммунисты, считал и сейчас считаю, что о недостатках и трудностях в работе я обязан докладывать кому положено, а тем более руководящим деятелям партии и правительства, и не замазывать недостатки. Так учит нас партия.
Вопросы Берии ко мне не носили какого-то особо секретного или доверительного характера, и я, конечно, как и все, не мог тогда и думать, что свои вопросы, как, видимо, и все свои деяния, он использовал в своих корыстных целях. Видимо, рекомендуя написать указанное мной письмо товарищу Сталину, он преследовал какие-то свои цели, а вовсе делал это не из желания помочь министерству. Я не могу считать себя каким-то секретным осведомителем Берии потому, что, как я уже доложил выше, ни устно, ни письменно не докладывал ему ничего, кроме служебных вопросов как начальник Генерального штаба. Нельзя же это рассматривать как сведения специального осведомителя.
В бытность мою начальником Генерального штаба со мной разговаривали по телефону и другие члены Политбюро, и руководители правительства, и в том числе товарищ Сталин. Я выполнял и обязан был всегда выполнять все указания и обязан давать ответы на любые их вопросы. Это ясно каждому.
Мне говорят, почему я не докладывал министру о своих разговорах с Берией? Не докладывал потому, что разговоры с ним не носили принципиального характера и были очень редки. Я не докладывал министру, если мог сам решить, о разговорах по телефону и с другими членами правительства, так как обычно у меня спрашивали какую-либо справку, и эти разговоры также не были принципиальными, так как известно, что важные и принципиальные вопросы у нас по телефону не решаются, да, кроме того, по важным вопросам звонили министру, а не мне. Только про каждый разговор с товарищем Сталиным немедленно докладывалось министру, но такие разговоры были чрезвычайно редки.
Во всяком случае у меня не было и в мыслях скрывать о своих разговорах с Берией, так как он был таким человеком, указания которого всеми беспрекословно выполнялись, и их скрывать было нечего.
Товарищ Булганин Н.А. сказал мне, что якобы я через Берию докладывал товарищу Сталину разные сплетни на некоторых руководящих военных лиц. Я не делал этого, и мне больно и обидно было это слышать, я не такой низкий и бесчестный человек. Возможно, что этот мерзавец Берия, не гнушавшийся ничем и не считавшийся ни с кем, в разговоре с товарищем Сталиным, опорочивая и возводя клевету на отдельных военных руководителей, мог для убедительности ссылаться на меня, зная, что товарищ Сталин длительное время относился ко мне с доверием.
О том, что Берия мог использовать мое имя в своих грязных интригах, свидетельствует хотя может быть и маловажный, но показательный факт. Совсем недавно, в апреле или мае этого года т. Булганин Н.А. сказал мне, что в разговоре с ним Берия сообщил... что в Генеральном] штабе нет доклада из Кореи от т. Разуваева по вопросам, связанным с применением американцами бактериологического оружия, и что якобы о том, что такого доклада нет, ему сказал Штеменко. Я тогда же доложил маршалу т. Булганину Н.А., что никакого разговора по этому вопросу у меня с Берией никогда не было, очевидно, это какая-то ошибка. Зачем в данном случае этому подлецу Берии потребовалось ссылаться на меня, когда я с ним об этом не говорил ни слова, очевидно, для подтверждения своих каких-то доказательств. Почему он не мог сделать то же самое в разговорах с товарищем Сталиным.
Конечно, мне трудно, почти невозможно доказать теперь, что я никогда ничего подобного не говорил Берии, и если им возводилась клевета на отдельных лиц со ссылкой на меня, то это делал он в своих грязных, преступных целях, не считаясь со мной. Ведь не считался же он [и] не с такими людьми, как я, клеветал на наших руководителей и строил против них подлые интриги.
Наконец, мог ли я в каких-то карьеристских целях докладывать Берии что-либо, кроме служебных вопросов, с тем, чтобы выслужиться перед ним? Нет, не мог! Свидетельством этому служит моя добросовестная 27-летняя служба в армии, из которой почти половину (больше 12 лет) я прослужил в Генеральном] штабе, пройдя последовательно все ступени штабной службы от офицера направления до начальника Генерального] штаба. В течение почти четырех лет я нес тяжелую и ответственную службу в должности начальника Генерального] штаба, и в это время я желал для себя не большего, а только меньшего. Я никогда не имел серьезных упреков по службе со стороны своих начальников.
Во время войны я неоднократно просился на фронт, а в мирное время в войска. Будучи вызван к министру в марте с. г. из Германии для обратного назначения в Генеральный] штаб, я в присутствии маршала т. Жукова Г.К. и маршала т. Соколовского В.Д. убедительно просил министра обороны т. Булганина Н.А. не брать меня в Генеральный] штаб и приводил при этом ряд доводов.
Однако помимо моего желания меня назначили обратно в Генеральный] штаб. Уже после моего назначения я как-то при разговоре с т. Булганиным Н.А. просил его при первой возможности направить меня, да и других, кто долго сидит в Генеральном] штабе, в войска. Он обещал учесть эту просьбу Разве это не свидетельствует о том, что я не лез на большие должности, а просился даже на меньшие. Я солдат и всегда работал там, куда меня назначат, и никогда ни у кого не просил себе поблажек, льгот или каких-то теплых мест.