Изменить стиль страницы

Сообщив, что все издержки процесса, включая обновление зала судебного заседания, лягут на плечи Себастьяна, судья добавил: «Лжесвидетельство – это прегрешение и преступление. Благодарите Бога, что вас остановили до того, как вы смогли совершить и то и другое. Я, к сожалению, не могу осудить вас за преступление, которого вы не совершали. Что же касается других происшествий, а именно угроз семье Августин, втягивание охраны его милости в эту историю и ваших махинаций с фирмой «Хлесль и Лангенфель», то время покажет, не будет ли этот суд в скором времени рассматривать обвинение, которое выдвинет против вас соответствующая сторона». Тон, которым было сделано это заявление, наводил на совершенно определенную мысль: судья съест со всеми потрохами первого же человека, заставившего его снова рассматривать дело, в котором участвуют Себастьян Вилфинг или «Хлесль и Лангенфель».

Себастьян так и не понял, что удачи ему отмерено куда больше, чем ума. Подскочив к судейскому столу, он вытащил какой-то документ.

– Ничего еще не закончено, – пропищал он. – Вот! В этом документе написано, что я получаю законное право на долю наследства умершего Киприана Хлесля, – при условии выплаты сорока процентов налогового сбора в пользу короны Богемии.

– Э… – сказал судья. – Вы владели этим документом еще до постановления суда по этому делу?

Публика начала хихикать. Себастьян огляделся; его уверенность внезапно испарилась. Судья вырвал документ у него из рук.

– Во-первых, – продолжил судья, – такого указа рейхсканцлер издать не мог. Его юрисдикция не распространяется на граждан Праги или находящуюся в Праге фирму. Этот вопрос должен был бы находиться в компетенции данного суда. Во-вторых, рейхсканцлеру фон Лобковичу это определенно известно, из-за чего он никогда и не подписал бы такой документ. Это неизбежно приводит нас, в-третьих, к установлению того факта, что здесь имеет место подлог. В-четвертых, это дает нам основание предположить, что подлог совершили вы, из-за чего я, в-пятых, приказываю немедленно вас арестовать. Судебное разбирательство по вашему делу я начну сразу же, как только найду своего пса, – это в-шестых. – Под смех присутствующих судья с каменным лицом заключил: – Мне нравится, когда дело можно закрыть все лишь в шесть этапов.

В зале раздались стихийные аплодисменты.

– Одна из двух причин, – заявил Вилем Влах, – заключается в том, что за приглашением рейхсканцлера, собственно, стоит другой человек.

– Кардинал Мельхиор, – наугад сказала Агнесс.

Влах улыбнулся.

– У него все хорошо?

– Я не знаю. Но он в состоянии подпольно отправлять письма из заключения в Инсбруке. Так что вряд ли у него все так плохо.

– Я думал, что он все-таки не получил моих сообщений, – вмешался Вацлав. – Я надеялся, что он сумеет найти хоть какую-то возможность поддерживать контакт с внешним миром, но поскольку ответа не было, я оставил всякую надежду.

– Ты писал кардиналу Мельхиору? – пораженно спросила Агнесс.

Вацлав пожал плечами.

– Он должен был знать, что здесь происходит.

– При всем уважении, Вацлав, – заметил Влах, – даже для такого хитроумного человека, как кардинал, нелегко послать весточку из тюрьмы. Какой толк был бы ему от письма, с трудом отправленного и переданного тебе? Он обратился к людям, которые ему обязаны. Именно с их помощью ему удалось кое-что сделать.

– Вы имеете в виду рейхсканцлера…

– Правильно. Зденек фон Лобкович не выступил против ареста кардинала, так как без поддержки императора у него нет власти над королем Фердинандом и эрцгерцогом Австрии, а император слишком слаб, чтобы остановить обоих Габсбургов, но рейхсканцлер на стороне кардинала.

– А чем вы ему обязаны? – спросила Агнесс.

Влах вздохнул.

– Ваш вопрос вынуждает меня раскрыть вторую причину моего пребывания здесь.

Они дошли уже до поворота, за которым находился ее дом. Влах остановился. Когда вся группа тоже остановилась, он подошел к Андрею, снял шляпу и низко поклонился.

– Я прошу у вас прощения за то, что принял тогда ваш отказ как оскорбление. Я прошу у вас прощения за резкие письма, которые писал. Я прошу у вас прощения за то, что препятствовал вашим делам с Моравией. Я прошу у вас прощения от всего сердца.

Андрей пристально смотрел на него.

– Наденьте шляпу, Вилем, – ответил он наконец. – Вам совершенно не за что просить у меня прощения. Мы оба делали то, что считали правильным.

– Нет, – возразил Влах. – Только вы это делали. То, что делал я, предпринималось мною сначала из тщеславия, а затем, когда вы отвергли меня, из ущемленной гордости. Я знал, что поступаю неправильно.

– Да ладно вам, Вилем, с тех пор уже столько воды утекло.

– Я прошу у вас прощения, – настойчиво повторил Вилем.

Андрей вздохнул, коснулся плеча Влаха и вынудил его выпрямиться. После этого пожал руку торговцу из Брюна.

– Мне жаль, что я тогда поставил собственную точку зрения на справедливость выше вашей необходимости, – сказал Андрей. – Если бы мы спокойно друг с другом поговорили то, возможно, нашли бы решение.

Вилем Влах удивленно заморгал. Вацлав внезапно почувствовал, как у него сдавило горло. Юноша знал, на какие широкие жесты способен его отец, но каждый раз, когда он становился свидетелем подобного великодушия, это снова и снова производило на него огромное впечатление. Ему стало ужасно стыдно когда он вспомнил все упреки, брошенные им в лицо отцу. Казалось, он готов был провалиться сквозь землю. В то же время Вацлав был рад, что никто не обращает на него внимания.

Мужчины пожали друг другу руки. Никто из них не знал, что еще можно сказать.

– Дело вовсе не закончено, – после паузы заявила Агнесс. – Этот процесс приковал всеобщее внимание к нашей семье и нашей фирме, а его исход в любом случае рассердит короля Фердинанда. Опасность того, что он разорит фирму, затребовав себе долю Киприана, сейчас больше, чем прежде.

– Я буду следовать вашему плану, – вмешался Вацлав. – Вы можете на меня положиться.

Агнесс и Андрей одновременно покачали головой. Брат и сестра переглянулись.

– У нас было достаточно времени на то, чтобы поразмыслить над этим, – ответил Андрей. – Мне не следовало ставить тебя перед фактом. Это неправильно.

– Мы подумали обо всем, только не о тебе, – добавила Агнесс.

– Все нормально. И это единственная возможность. Для чего еще нужна семья? – Вацлав натянуто улыбнулся.

– Вот здесь и зарыта собака. Семья нужна, чтобы она вступалась за человека и оберегала его. А мы все перевернули с ног на голову.

– Но…

– Семья должна быть достаточно крепкой, чтобы нести риск.

Вацлав пожал плечами. Он мог бы сказать, что для него не составит труда осуществить план Андрея, но это было ложью, а в этом деле, в котором так много лгали, куда лучше было говорить правду. Агнесс подошла к юноше и молча обняла его. После недолгого колебания Андрей присоединился к ней. Его тетя, отец – что бы ни утверждали такие мелочи, как рождение или происхождение, – были тем единственным, что действительно имело значение. Они – его семья, а он – ее часть и всегда ею был. Вацлав тоже обнял их.

– Где Александра? – спросил он через некоторое время.

Агнесс вытерла выступившие слезы.

– Она провожает Леону в Брюн. Если быть точной, Себастьян выгнал их из дому. Было бы неправильно скрывать от тебя, что она путешествует в сопровождении мужчины, которого любит.

Вацлав попытался заглушить боль, которая все время терзала его.

– Я поеду за ней, – заявил он.

Агнесс улыбнулась.

– Эта борьба может оказаться напрасной.

– Я никогда не простил бы себе, если бы даже не попытался этого сделать.

Агнесс опустила голову.

– Как же мы поступили с тобой… – потерянно прошептала она.

– Кто знает, смог бы я добиться любви Александры, если бы мое происхождение было ясно с самого начала?

– Очень великодушно с твоей стороны так говорить.