Они с Августином поднялись по ступеням. Несколько зевак заулыбались и стали показывать на них пальцами. Вацлава это раздражало. Тут из двери вышел часовой и загородил им дорогу.
– Проход закрыт, – скучающим голосом сообщил он.
– Судебные разбирательства – дело общественное, – напомнил ему Вацлав. – Пропустите нас.
– Судебные разбирательства – дело общественное, – подтвердил часовой. – И я не пропущу вас, малыш.
Вацлав, который был бы выше часового на полголовы, если бы на том не было шлема с высоким гребнем и забралом непонимающе смотрел на него. Постепенно до юноши дошло, что перед ним стоит вовсе не обычный городской страж, которого можно было встретить после рабочей смены в одежде ремесленника, рабочего или пекаря. Этот человек был профессиональным солдатом. Вацлав узнал цвета его одежды – они принадлежали Владиславу фон Штернбергу.
– Какой скандал! – воскликнул Августин. Он нагнулся через перила и крикнул, обращаясь к ждущим внизу зевакам: – Вы это слышали? У нас, жителей Праги, отнимают самые элементарные права!
Вацлав не узнавал главного бухгалтера. С момента столкновения с Себастьяном Вилфингом он, кажется, обнаружил, как приятно выступать на стороне оппозиции.
– Не суетись! – откликнулись несколько голосов. – Кого это интересует? Подожди здесь, с нами, и скоро услышишь приговор.
– Судебные разбирательства непременно должны быть открыты общественности, – повторил Вацлав, глядя в глаза часовому. – Иначе приговор можно оспорить.
– А общественность присутствует, малыш, – ответил ему часовой. – Судья привел свою собаку. А теперь исчезните, если хотите спуститься по лестнице на ногах, а не на собственной заднице.
Вацлав и Августин переглянулись. Их начала охватывать паника. Вацлав прочитал в глазах своего спутника желание просто оттолкнуть часового и прорваться в зал судебного заседания силой. Он взял его за рукав и потянул обратно вниз.
Лицо Августина потемнело.
– Какая наглость! – воскликнул он. – Вы просто насмехаетесь над символами. Собака!
– Да ладно тебе! – заметил один из зрителей, который, судя по всему, имел опыт в судебных делах. – До тех пор пока у них там есть собака, они правы. И с этим ничего не поделаешь.
– Это кобель судьи, – добавил другой. – Он здоровый, размером с двух нормальных псов. А если привести корову, то можно считать, что обеспечено присутствие общественности на коронации императора.
Зеваки весело захихикали.
– Почему вы допускаете подобное? Неужели вам это нравится? – возмутился Августин.
– Ты это тоже допускаешь, значит, тебе нравится.
– У меня есть идея, как мы сможем войти туда, – заявил Вацлав, чрезвычайно внимательно слушавший описание судейской собаки. – Эй, вы, послушайте меня.
Скука новоявленных зрителей еще не достигла таких размеров, чтобы в них пробудился интерес к его предложению Они равнодушно смотрели на молодого человека.
– Пожалуйста! – настойчиво повторил Вацлав. – Или вам хочется, чтобы вас упрекали в том, что вы позволили какой-то дворняжке забрать свое право на присутствие в зале суда?
Зеваки переглянулись и начали неторопливо подтягиваться к нему.
Часовой на лестничной площадке недоверчиво смотрел вниз. Его милость Владислав фон Штернберг, наместник короля, уже находился в зале судебного заседания, пребывая в более плохом настроении, чем вчера. Жирный венец и болван-крестьянин из Брюна тоже пришли рано. Похоже, Владислав фон Штернберг был на них рассержен. В конечном счете, это не имело значения, так как на орехи всегда получал тот, кто меньше всего был виноват, то есть, как правило, он, часовой, и его товарищи. Наместник накричал на их капитана, капитан накричал на командира их отряда, а тот во время утреннего развода караула недвусмысленно высказался по поводу судьбы каждого, кто сегодня выполнит свой долг спустя рукава. Часовой был готов бить тревогу, если эти недоумки, шепчущиеся там, внизу, решат устроить какую-нибудь глупость.
Он не слышал, что говорил рыжий мальчишка, но один из его слушателей заявил:
– У меня есть, но дома, Я привязал ее в свинарнике, иначе все соседские кобели просто с ума посходили бы.
– У меня тоже, – сообщил второй. – Только я запер ее в курятнике. Правда, это совершенно не помогает. Похотливые ублюдки просто-таки осаждают меня. В прошлом году я выстрелил в одного из пращи и здорово его покалечил, но мне это обошлось в кучу денег.
– Тащи ее сюда, – приказал рыжий.
– Зачем?
– И что это даст?
Провожатый рыжего, держа толстую книгу под мышкой, ответил:
– Долговое обязательство, выписанное на дом «Хлесль и Лангенфель», для оказания услуг по необходимости.
– Это говоришь ты?
– Это говорю я, Адам Августин, главный бухгалтер фирмы, и Вацлав Лангенфель, сын одного из партнеров.
Часовой отметил про себя оба имени. Если эти парни поднимут тут шум, то, как бы далеко они ни убежали, закон все равно найдет их. Часовой надеялся, что тогда он тоже будет частью закона и сможет наградить нарушителей порядка несколькими пинками в рамках своих законных обязанностей.
– Это долговое обязательство на кучу дерьма. «Хлесль и Лангенфель» больше не существует.
– Существует, если нам удастся проникнуть в зал судебного заседания.
– Выбирайте сами: или надежда на то, что долговое обязательство – вовсе не куча дерьма, или уверенность, что вы сегодня вечером сожрете кучу дерьма от злости, что упустили такой случай.
Часовой прищурился. Рыжий сорванец, похоже, совсем обнаглел.
– Ну ты и хам, – заметил один из мужчин.
– Ладно, – решил другой. – Чего тут раздумывать, идем, Радек.
Оба мужчины скрылись в одном из переулков. Часовой проводил их подозрительным взглядом. Когда он снова обратил внимание на оставшихся на площади людей, то встретился глазами с рыжим сорванцом. Тот с улыбкой кивнул ему. Одновременно рассердившись и растерявшись, солдат отвернулся – в нем росло ощущение, что он совершенно непонятным образом начал пренебрегать своим долгом. Однако следовало ли ему бежать за обоими парнями? И бросить свой пост?
Внезапно у него зачесался зад. Неожиданно для себя он застеснялся и, отступив под прикрытие двери, хорошенько почесался. Его бабушка всегда говорила, что если зад чешется, это к неприятностям.
Нет, поправил он себя, к неприятностям – если чешется нос.
Ах, черт возьми, опять сплошные неприятности!
Приступ неожиданной чесотки повторился дважды, прежде чем те двое снова вернулись. Обоих тащили за собой собаки, к шеям которых были привязаны веревки. Одна из дворняжек так отчаянно рвалась вперед, что сама себя душила. Ее полузадушенный хрип доносился до верхней лестничной площадки. Другая, казалось, тосковала о чем-то своем, что осталось там, откуда она пришла: ее приходилось буквально волочить задом наперед, потому что она упорно цеплялась когтями за мостовую.
Часовой подошел к перилам, чтобы понять, что все это значит.
Августин и Лангенфель взяли у мужчин веревки. Первая собака с такой силой рвалась с привязи, что ее передние лапы висели в воздухе. Не было никаких сомнений в том, что ей очень хотелось попасть в зал судебного заседания. Вторая нервно вертела головой, старательно нюхая воздух. Затем она начала скулить и рваться в том же самом направлении.
Августин и Лангенфель позволили собакам подтащить себя к подножию лестницы.
– Что за фигню вы задумали? – крикнул им сверху часовой.
– Мы заботимся о присутствии общественности, – ответил Лангенфель и отпустил веревку. В следующее мгновение Августин последовал его примеру.
Обе собаки понеслись вверх по лестнице, как две меховые молнии. Часовой невольно выставил перед собой руки. Ведь эти твари вполне могли наброситься на него! Однако животные промчались слева и справа от солдата, и он лишь услышал, как кто-то заорал «Э-э-эй!». То был голос одного из его товарищей, несущих службу в зале. Часовой развернулся, чтобы побежать вслед за собаками.