При всем при том я помнил, как она сообщила про папу–англичанина: сообщила без тени смущения, тем более – страха, и, конечно, уже тогда понимал, что никакие магнитные звезды мне не помогут (кстати, что это за звезды такие?), я просто ей не нравлюсь, не вызываю у нее интереса, вот, собственно, и все… И все! Остается только последовать совету опытнейшего Генки и не связываться с ней, потому что все равно не способна она оценить творческую личность, ветер у нее в голове, тусуется она на флэту у Левки Левина в компании начинающей фарцы и таких же, как она, малолетних поблядушек… И вообще мало ли почему она обернулась.
* * *
Если в компании кто–нибудь сочинительствует, то остальные тоже хоть раз да попробуют силы в литературном творчестве. В нашей компании было целых два «писателя». Не приходится удивляться, что и Генка Флигельман однажды поддался соблазну.
Тоненькую эту ученическую тетрадку на днях принес мне Аккуратов, узнав, что я пишу про времена нашей юности («Может, пригодится для чего…»), а получил он ее от Генкиной соседки по квартире, – при каких обстоятельствах, об этом сообщить отказался. Датируется сие произведение, скорее всего, годом, когда мы заканчивали школу.
Скептически усмехаясь, я раскрыл тетрадку и – не смог оторваться, пока не дочитал до конца, настолько неожиданным для меня оказалось содержание. Честно говоря, я и теперь не понимаю, зачем Генка все это написал.
И все же мне хочется поместить его текст здесь, среди автобиографических моих записок, пусть будет под рукой. Может, и впрямь пригодится.
«Когда такси остановилось возле дома, в котором предстояло мне поселиться, все обитательницы Косого переулка высунулись из окон и, затаив дыхание, следили, как семенит от машины к парадному маменька моя, Ирина Алексеевна Андрианова, со мною, новорожденным, на руках; чуть позади, поддерживая ее под локоть, выступала соседка по квартире, белокурая гигантша Ванда; замыкал процессию мой папаша Михаил Семенович Флигельман, мужичок с ноготок в иссиня–черной шинели до пят и фуражке набекрень с медным крабом, этакий косолапый морской волчишка, точнее, штурман дальнего плавания с теплохода «Михаил Лермонтов».
Прибытие наше ознаменовалось происшествием: одна девушка, заглядевшись на меня, перегнулась чрезмерно и выпала из окна. К счастью, она занималась в детские годы художественной гимнастикой, поэтому успела в падении схватиться за перила балкона ниже этажом, подтянулась на руках и влезла на этот балкон, где люди добрые дали ей понюхать нашатырного спирту, чтобы оправилась незадачливая гимнастка от нервного шока.
Выгуливать меня было маменьке всегда затруднительно – девушки и женщины возрастом от двадцати до пятидесяти окружали мою коляску и, отпихивая друг дружку, дарили мне соски, распашоночки и пинеточки. Пятеро или шестеро сумели настолько втереться в доверие к маменьке, что она разрешала им, когда уходила на работу, ухаживать за мной (разумеется, под присмотром строгой Ванды), каковому занятию предавались они самозабвенно, то есть в ущерб личной жизни. Бедняжки, когда они, сюсюкая и пришепетывая, впервые распеленали меня и увидели обнаженным, то и зарыдали в голос, осознав, что ко времени моей возмужалости станут старухами.
Растила меня маменька – папаша бросил нас через три года после моего рождения. Маменька по профессии «дамский мастер», среди ее постоянных клиенток немало зав.отделами торговых точек, – понятно, что в условиях советского продовольственного и промтоварного дефицита возрастал я беспечально. К тому же, отношения между моими разведенными родителями сохранялись вполне цивилизованные, папаша нет–нет да и появлялся на горизонте с подарками мне (магнитофон, джинсы), с бутылкой шампанского и тортом. Иногда оставался у нас ночевать. Маменька после каждого такого визита ходила как в воду опущенная, а потом Ванде это надоедало, она под тем или иным предлогом заманивала ее к себе, и там они пили и смеялись. Маменька возвращалась от Ванды разрумянившаяся.
Сам не понимаю, в чем причина моего сверхъестественного, иначе не скажешь, успеха у женщин. Я не красавец, ну разве что смазлив. Ростом невелик, чуть повыше родителей; глаза карие, блестящие, как у папаши, волосы – маменькины, льняные.
Маменька, кстати, очень даже хороша собой, такая куколка–синеглазка, и когда бы я ни зашел к ней в парикмахерскую, всегда мужики, дожидающиеся очереди стричься–бриться, толпятся возле открытой двери в женский зал – ее рабочее место расположено как раз напротив дверного проема.
Я тоже строен, но, вдобавок, еще и мускулист, хотя никаким видом спорта никогда не занимался, а уроки физкультуры по возможности прогуливал, за что неоднократно меня высмеивал перед всем классом физрук Бычков, человек с квадратной челюстью, фанатик гандбола. Именно его усилиями школа из года в год побеждала на всесоюзных чемпионатах среди юниоров. Бычков ставил себе целью в каждом из нас выявить форварда, защитника или вратаря. Разделив мальчиков на две команды, приказывал разыгрывать комбинации, которые придумывал загодя, бессонными, должно быть, ночами. Вскочив на стул у окна, свистел в свисток, и все вокруг начинали кричать и перебегать с места на место. Помню, я играл в команде Тобиаса Папоротникова, и вот Виктор Аккуратов, капитан команды соперников, ударом круглой своей головы в грудную мою клетку сбил меня с ног. Я покатился по твердому холодному полу, а когда поднялся, то не менее твердо и холодно решил в подобные игры больше не играть. Прихрамывая, отошел к стене, где мной занялись девочки: прикладывали к моим вискам намоченные под краном носовые платочки, дули изо всех сил на ушибленную коленку. Наблюдая за свирепыми девственниками, носившимися взад и вперед по залу, я не мог сдержать усмешки.
Еще в раннем отрочестве я понимал, что носились они как угорелые вовсе не потому, что надеялись заслужить похвалу Бычкова, и даже не ради того, чтобы приподняться в собственных глазах, самоутвердиться, так сказать, нет, это же процессы, связанные с периодом полового созревания, пытались мои сверстники заглушить (разумеется, бессознательно), недаром в школьном туалете вырывали друг у друга из рук польский журнал с полуобнаженной актрисой на обложке. Наверняка, кто–нибудь из них подглядывал в щелку, как плещется под душем дебелая коммунальная соседка… Я их не осуждаю, но сам никогда такой ерундой не занимался. Я ведь рос среди женщин. О том, что в младенчестве меня опекали пять или шесть добровольно принявших обет безбрачия девушек, я уже упоминал. Рано проснувшееся либидо принуждало меня искать их общества, они же охотно позволяли осматривать и ощупывать себя. Потом инстинкт продолжения рода взял свое, они перестали бывать у нас, все–таки вышли замуж и стали более или менее верными женами и любящими матерями. Но зато всегда на виду была Ванда, которая разгуливала (и разгуливает) по квартире только в лифчике и трусиках (величина ее бюста, замечу, вполне соответствует ее же росту). Да и маменька никогда меня не стеснялась – трусики, чулки, папильотки, комья ваты, коричневые от запекшейся крови, валялись где ни попадя. Уборка делалась лишь перед приходом гостей мужского пола, каковые наведывались в основном к Ванде. Впрочем, иной раз и маменька возвращалась с работы не одна, и тогда мне приходилось спать в кухне на раскладушке или в комнате Ванды… нет–нет, на нее мои чары почему–то не действуют, хотя она за меня любому глаза выцарапает, я ей, по ее же словам, как родной, и не счесть, сколько она сшила мне курточек, курток, штанишек, штанов, даром, что ли, профессиональная портниха, да и сейчас, если надо, перешивает под мой размер фирменные шмотки, которые я достаю через Левку Левина. Между прочим, папаша мой сразу после развода сделал Ванде предложение. Ванда поступила как настоящая подруга – послала его подальше. Папаша, кстати, недолго огорчался, не такой это человек, – всякий раз, когда я прихожу к нему в однокомнатную его квартирку на Васильевском, он знакомит меня с новой женой: Беллой, Тамарой, Ниной.