Самое ужасное, что я не могу объяснить этого поступка. Меня не бил муж, надо мной не издевались родные, я не принимаю наркотиков. Только нейролептики, транквилизаторы и антидепрессанты. У меня все было хорошо!
Или не было?
«Может, у тебя просто отмазка такая, что твои таблетки снижают влечение?»
Нет, думаю я. Может, просто ты, Сережа, уже не хочешь заниматься со мной любовью, поэтому настаиваешь, чтобы я принимала таблетки, а потом на меня же перекладываешь вину за то, что я от них ничего не хочу?
Захожу в редакцию. За деньгами. Не ахти какие деньги, но лучше уж такие, чем никаких. Я переводчик.
По большей части перевожу всякую журнальную мутоту из иностранной прессы. Потом частенько встречаю эти материалы слегка измененными, за подписью какого-нибудь перца или перечницы на страницах родного глянца.
Вот что интересно. В том, что я перевожу, сквозит то же самое тревожное и непонятное чувство, что гложет и меня. Чего им неймется? Социальные гарантии, пенсия, права человека, фиго-мое… А они скучают и чувствуют себя одинокими, потерянными, ненужными, уставшими. Иначе зачем с таким остервенением писать, что это не так, совсем не так, и все счастливы, здоровы, успешны, а кто несчастен, у того не все дома, потому что все, кто правильно живет, пьет апельсиновый сок по утрам и ходит на фитнесс, должны быть счастливы? Должны, вашу мать, и все тут. А еще они уверены, будто где-то в Бангладеше, где люди мрут как мухи от антисанитарии, есть потаенный прекрасный мир, полный простых радостей жизни.
Чувак из Германии с радостным повизгиванием пишет про Таиланд, мол, вот где рай. Бюргеры заводят там вторые семьи и мечтают переселиться навсегда. Только не знают, куда деть своих надоевших, скучных, фригидных жен. И тут же какая-то феминистка из Таиланда строчит, что выхолощен «сокровенный Сиам» и как ужасно быть женщиной в стране, куда полмира ездит потрахаться, потому что у них дома бабу либо фиг уломаешь, либо дорого, стыдно и невкусно. Не то жалуется, не то хвастает.
Света, редактор, кидает мне диск с кучей новых заданий.
— За неделю справишься? — спрашивает, не переставая красить ресницы.
На фига она их еще красит? И так уже тушь при каждом хлопке на восковые от косметики щеки сыплется.
— Угу, — киваю я.
Света поворачивается ко мне, хлопает глазами и чмокает воздух своими ярко-намащенными, похожими на глазированную малину в торте, губами. Елки-матрешки, будь я мужиком, меня б вырвало при одной мысли, что вот эту хохлому надо взасос поцеловать и сожрать все дерьмо, что по рту размазано. Тощая грудь в прыщах обрамлена декольте в розовых рюшах. Торчащие кости грудины, подчеркнутые бантиками бюстгальтера, напоминают кадр из фильмов об оживших мертвецах.
— Остальные деньги когда? — спрашиваю я. — Вы со мной еще за прошлый раз не расплатились.
Света тяжко вздыхает и снова хлопает ресницами.
— Я бы тоже хотела это знать, — говорит скорбным, умирающим голоском.
«Ебтвоюмать! Ты тут кто? — думаю я. — На фига ты тут сидишь вообще? Ресницы красить?»
Вслух говорю:
— А кто это должен знать?
Просто так говорю. Из вредности. Чтоб оторвать Свету от дел вселенской важности, как-то: листание журнала, ковыряние ногтей, переписка с каким-то Фигаро по аське, чтение писем с «Рамблер-Знакомства», размышлений, чего бы ей на обед сожрать и так далее.
Света вздыхает и страдальчески закатывает свои водянистые серые глаза.
Ладно, хрен с тобой. Читай дальше свои «Двадцать правил орального секса». Мистер Горски был бы счастлив, что в журналах для домохозяек стали печатать руководства по минету.
Livejornal
Femina Ludens
12.03.05
«Good luck, Mr. Gorsky»
Это такая известная история, что вряд ли найдется хоть один человек, который ее не слышал. Но поскольку она мне очень нравится, я перескажу ее еще раз. Еще один дополнительный раз к тем десяткам раз, что пересказала ее в барах, клубах, кофейнях и прочих подобных заведениях сотням людей, и каждый раз с неизменным успехом)))
Итак, когда Нил, или Нейл, Армстронг высадился на Луну, он сначала произнес заученный текст, что ему выдали в НАСА. О том, что «это маленький шажок для человека и огромный скачок для всего человечества». Потом он погулял по Луне и, перед тем как вернуться на корабль, сказал еще одну фразу: «Удачи, мистер Горски!»
Двадцать шесть лет после этого журналисты пытали астронавта, кому он передал привет, но он молчал. Пока однажды не заявил: «Ну, поскольку мистер Горски умер, я вам расскажу. Когда мне было пять лет, мы с моим братом играли в бейсбол на заднем дворе. Мой брат забросил мяч в соседний двор, под окна соседской спальни. Нашими соседями были мистер и миссис Горски. И когда мой брат пошел за мячом, он услышал, как миссис Горски говорит своему мужу: «Оральный секс?! Ты хочешь оральный секс?! Только когда соседский мальчишка прогуляется по Луне!»
Вот такая история.
Каждый раз, когда я ее пересказываю, в голове моей рождается целый вихрь мыслей. Во-первых, о чем же на самом деле думал Нейл Армстронг, делая свои маленькие шажки по Луне? И какой именно скачок для всего человечества он имел в виду? А самое главное — мы уже сделали этот скачок или еще нет?
Слоняюсь по квартире из угла в угол. Выискиваю в нашем языке аналог слову «privacy». Личное, сокровенное, твое собственное — что? Нет слова. Слова нет, а privacy есть. За это надо выпить.
Наливаю в стакан вина. Выпиваю залпом. Вино не кислое, не сладкое, картонное какое-то, со вкусом коробки, в которой его продают. Смотрю некоторое время безотрывно на проплешину в стене кухонного закутка. В одном углу плита, в другом мойка. Рядом с окном стол. Шатается, собака. Больше ничего. Холодильника нет. Ну и правильно. На кой он нужен, этот холодильник.
Над мойкой отвалился кусок штукатурки давным-давно, обнажив ржавую арматуру. Все это покрылось пылью и жирной сажей. Похоже, прежние жильцы любили жарить блины. На плите несмываемый слой черного пригоревшего жира.
У меня на кухне была стеклокерамическая варочная панель с сенсорным управлением. Я на ней даже готовила. Кашу Мите варила…
Нет. Не думать про Митю. Уже слезы подступили. Сесть работать.
Сесть никак не получалось. Будто шило в заднице. Не могу сидеть. Заглянула в кладовку. Хозяйский хлам. Старые погнутые детские санки. Пара валенок. Деревянная лопата для снега, коробки картонные. Все утрамбовано на манер мусорного куба. Вся кладовка забита сверху донизу, ничего туда уже не влезет.
Открываю дверцы шкафа в стенке. Там только сумка с моими вещами. Открываю сервант. В центре стоит золотая кружка с надписью «Тамаре с искренними пожеланиями здоровья, счастья и долгих лет жизни». Кто эта Тамара? Чувствую себя археологом чьей-то жизни.
Несколько маленьких фарфоровых фигурок — козлик с виолончелью, кот с дудочкой, свинья с гармошкой, все сантиметра по два. Сервизные тарелки стопками, разномастные чайники. Все старое. Синий кобальтовый сервиз на центральной полке. Почти весь целый.
Вытаскиваю себе пару чашек с блюдцами и стопку тарелок. Тащу на кухню. Как соберусь поесть или чаю выпить, гы-гы-гы, хоть будет из чего.
Залезаю в бельевой шкаф. Там только то самое одеяло, с хлоркой. Вытаскиваю его. Разворачиваю на кровати. Потом перекладываю на широкий подоконник правого окна. Пусть проветрится. Что ж от него так больницей пахнет? Сперли оттуда, что ли?
Лезу в нижние антресоли. Пусто. Пусто. Пусто. В последних какие-то тряпки. Не то для пола, не то для пыли. Драные, махровые. Похоже, когда-то были полотенцами.
Иду на кухню за табуреткой. Разглядываю по дороге пол. Все застелено линолеумом. На линолеуме нарисован паркет. Никаких уголков или бордюров. Просто отрезали куски и клеили на кривой цементный пол. Уже почти все отклеилось по краям. Только там, где мебель стоит, ничего не топорщится, а так по всему периметру линолеум задирается, как носы у любопытных карликов, когда мимо идет Мерилин Монро.