Несмотря на всю разность наших характеров, мы в тот момент находились на одной волне. На волне дикого отчаяния и страха перед последней чертой. Еще один шаг — и, если он будет неверным, ты вылетаешь в аутсайдеры, откуда путь только вниз. Либо «застыть» — жизнь превратится в один бесконечный день сурка, когда каждый последующий день похож на предыдущий как две капли воды. Один и тот же уровень, одни и те же обязанности в течение долгих, долгих, долгих лет.
Поэтому в тот день мы с Сергеем, два отчаявшихся, злых, усталых человека, почувствовали друг друга. Нас притянуло друг к другу мгновенно.
Через два часа мы уже оказались в постели и занимались сексом так, будто хотели влезть в шкуру друг друга. Мы прижимались, кусались, терлись как одержимые, оставляя на коже ярко-красные полосы и пятна.
А вскоре поженились в безумной надежде открыть новую главу в своей жизни. Вернуться к исходной точке, когда кажется, что вот-вот начнется новая жизнь, вот-вот все случится по-настоящему.
Сергей прекратил свои отчаянные попытки сделать что-то искусственное. У него обнаружился талант находить в куче дисков именно те, которые с радостью подхватывают люди и начинают напевать этот мотив. Причем то, как он это определяет, — абсолютная тайна. Веселенькие мотивчики со словами без претензий. «Ты меня бросил, ай-яй-яй, ты негодяй, ай-яй-яй, а я все равно, ой-ей-ей, хочу быть твоей одной».
«О том, что людей действительно волнует, они предпочитают говорить с юмором и глупым смехом. Потому что если они задумаются об этом всерьез — то станут как ты».
«Давай, давай, догоняй. Если ты меня не догонишь, у нас не получится хорошей семьи. Мы должны быть на одном уровне».
«Ты только о сексе думаешь. Может, тебе попробовать заняться этим профессионально? Не куксись. Я шучу. Ты ничего не умеешь делать профессионально. Ты любитель по природе».
Благодаря человеческому желанию отвлечься от неприятных мыслей Сергей пошел в отрыв.
«Ты думаешь, мы продаем музыку? Нет. Мы продаем успокоительное. Чтобы человек в машине слушал радио или диск и ни о чем не думал. Никаких мыслей больше в его голове не помещается. Думаешь, почему все, кто хочет втиснуть людям какую-то мысль, терпят неудачу? Потому, что люди устают даже от своих собственных мыслей. Они мечтают о растительной жизни, чтобы пить, есть, жить и ни о чем не думать».
Я же так и осталась топтаться на месте. То есть сначала хваталась за сложные переводы, пыталась состояться в литературном «адаптировании». Гыгыгы. По правде сказать, это мало отличалось от того, чем я занималась раньше и занимаюсь теперь. Разве что мне приходилось общаться с людьми, которых плющило от сознания собственной принадлежности к вечному.
«Какая тебе разница, что делать? Просто делай это хорошо, и к тебе потянутся».
Мои шесть шагов пошли на второй круг. Тревога, отрицание, осознание, растерянность, отчаяние, безысходность.
На стадии отрицания родился Митя.
Тогда у меня впервые за всю жизнь случился бунт. Я хотела заниматься им сама. Я никого к нему не подпускала. Я хотела непременно сама делать ему массаж, кормить, переодевать, купать — делать все-все. Я все исправлю, я не буду как моя мать, я буду другой матерью, я смогу победить сидящий во мне стереотип семьи…
«Ты не должна делать все сама. Ты не должна зацикливаться на ребенке. Ты не должна погружаться в это с головой, потому что однажды вынырнешь и начнешь обвинять его в том, что он забрал всю твою жизнь».
Вообще-то я не просто так убежала из дома. Этому кое-что предшествовало.
Митя был в плохом настроении. Он бросался кубиками, швырял книжки и на все говорил: «Нет!» Я хотела его покормить. Посадила на высокий стульчик. Он стал бить по нему ногами, а потом начал раскидывать макароны вокруг.
— Митя, прекрати! — вырвался у меня горловой рык. Ладонь шлепнула по столику с такой силой, что Митина тарелочка, синяя с божьими коровками, подскочила и перевернулась.
Митя застыл, в ужасе глядя на меня, и я замерла. Я узнала голос собственной матери и поняла, что не знаю, как вести себя иначе. Он будет шуметь и не слушаться, я буду кричать. Он будет плакать, я от бессилия бить его, чтобы он перестал. Потому что я не знаю, как по-другому. Не умею! Так обращались со мной мои собственные родители. Еще они часто говорили: «Если бы не ты…» Если бы не я, они могли бы ходить в гости и театр. Если бы не я, у них бы не было необходимости завозить меня к бабушке по дороге на море. Если бы не я, им бы не надо было после работы тащиться на родительское собрание. Если бы не я, у них бы оставалось больше денег на модную одежду. Если бы не я, матери бы не пришлось иссекать лишнюю кожу у себя на животе и подтягивать себе грудь. Если бы не я, не я, не я!
Во всех этих фразах сквозило одно: «Не живи!» Нескончаемый поток обвинений, которые они произносили, не задумываясь, как должное: «вечно ты растешь…», «все дети как дети, а ты…», «оставь меня в покое, я пашу на тебя как лошадь…» Этот посыл усвоен мной слишком хорошо. Эти интонации до сих пор звенят у меня в ушах. И я не знаю других. Вот почему мне лучше держаться подальше от Мити. Ведь мои родители вели себя так не потому, что были уродами, а потому, что сами не знали другого обращения. Они очень гордились тем, что меня не бьют. Все остальное пришло «из глубины веков». Поколение за поколением вырастало на этих угрозах. «Ах ты дрянь!», «Если бы я знала, что ты такой, никогда бы тебя не родила!», «Второго?! Ну уж нет…» Этот круг надо разорвать.
Я позвала няню. Оделась и ушла.
На столе свежая, открытая бутылка.
Как дети ломают подаренные им игрушки, чтобы удостовериться, что это действительно принадлежит им и они могут делать с этим все что захотят, так и я ломаю собственную жизнь, уродую свое тело, пытаясь убедить себя, что они мои.
Стрелки часов медленно ползут к восьми. Я сижу на полу, посреди комнаты, разложив фотографии вокруг себя, последний раз их внимательно разглядываю. Чуть покачиваюсь. По телу разлито приятное успокаивающее тепло. Мне становится хорошо после второго стакана. Голова пустеет, чувства притупляются. Блаженное состояние «амневсеравно». Я принимаю вино как успокоительное. Как лекарство. Честное лекарство. Не то что таблетки, которые заставляют тебя быть o’key, хотя мозгами ты понимаешь, что ни фига хорошего с тобой на самом деле не происходит. Будто обкуренный на похоронах. Стоишь и улыбаешься, потому что перестать не можешь.
С алкоголем все по-другому. Ты не можешь сесть за руль, не можешь выйти куда-то, потому что пьяный человек, в особенности женщина, выглядит отвратительно. Кроме того, пьяным на улицу выходить страшно. Можно упасть, потерять что-нибудь, получить по голове от наркоманов, жаждущих забрать твои последние деньги. Пьяный — легкая добыча, поэтому пить лучше дома и одному, потому что разговаривать ни с кем не хочется. Сидишь наедине со стаканом и ни о чем не думаешь. Такая вынужденная медитация.
«Если ты не можешь быть как все, то должна принимать лекарства. Даже не ради себя, а ради окружающих. Неприлично заставлять других чувствовать ответственность за твои проблемы».
Вот интересно — эти люди на фотографиях что-нибудь принимают?
У меня был момент, когда, встретив в толпе улыбающегося, с умиротворенным выражением лица человека, я начинала гадать, на чем именно он «сидит». Прозак? Флюанксол?
Хорошо, что в этой квартире окна выходят во двор, с улицы ни звука. Пустота, тишина, и никого не слышно, будто остался один на Земле после ядерного взрыва.
«Ненавижу, когда ты молчишь».