— Кто будет осуществлять отвлекающий маневр, товарищ командарм?
— Два полка штрафников. Собрали со всего фронта. Командовать ими будет… Илья Григорьевич, кто у тебя батальоном штрафным командует? Как его? Запамятовал…
— Твердохлебов Василий Степанович, — встал из-за стола генерал Лыков. — Бывший майор. Лишен звания и наград за то, что попал в плен в мае сорок второго года.
— Ну, вот он и будет командовать. Формирование из двух полков и приданного к ним артдивизиона назовем штрафной бригадой. А этот… Твердохлебов… будет комбригом. Приказ сейчас заготовим. Начальник особого отдела армии здесь?
— Здесь, здесь…
— Ты как не возражаешь?
— По существу возражений нет, товарищ командарм.
— А по мелочам после поговорим. Ты заготовь приказ до отъезда генерала Лыкова в свою дивизию.
— Сделаем.
— Передай Твердохлебову, Илья Григорьевич: продержится на том берегу трое суток — получит погоны полковника и орден Боевого Красного Знамени на грудь. И все остальные штрафники… кто останется в живых… получат обратно свои звания и ордена. Объясни им, от них зависит судьба наступления всего фронта.
— Слушаюсь, товарищ командарм, — ответил генерал Лыков.
— Еще вопросы?
— Прошу прощения, — поднялся седой генерал-майор. — Почему такие надежды возлагаются на штрафников? Ведь противник обрушит на них все силы, чтобы не дать захватить плацдарм и, если такое случится, чтобы сбросить их обратно в реку. Моральный и боевой дух штрафных батальонов крайне низок, и вследствие этого задача, поставленная перед ними, вряд ли будет выполнена… Мы сильно рискуем…
— Это решение принято командующим фронтом товарищем Рокоссовским, и оно не обсуждается, — ответил командарм. — Больше нет вопросов? Тогда обсудим, так сказать, тактические задачи каждого формирования армии во время наступления. Прошу внимания…
* * *
Помните ль вы Мурку, Мурку дорогую,
Помнишь ли ты, Мурка, наш роман?
Кольца и браслеты, платья и береты
Я ли тебе, Мурка, не дарил? —
негромко напевал Леха Стира. Пальцы неторопливо пощипывали струны, в глазах Лехи — грусть и мечты.
Вдруг он перестал играть и сказал со вздохом:
— Жалко, черт подери…
— Чего тебе жалко, блудный сын? — тоже вздохнул отец Михаил. — Беспутно прожитых лет?
— Похоронку продовольственную жалко, — вновь вздохнул Леха. — Щас смотались бы по-быстрому… эх, ямайский ром, сосиски, табачок… Нет, ну какая же все-таки сука этот майор Харченко! — Леха стукнул кулаком по гитаре…
— Кончай бренчать, черт малахольный, дай поспать людям! — раздался раздраженный голос из угла.
Все люди — бляди, весь мир — бардак,
Родной мой дядя — и тот мудак! —
громко пропел Леха и, отложив гитару в сторону, объявил: — Концерт по заявкам закончен, спите спокойно, товарищи…
Он улегся поудобнее у стены блиндажа, подложив под голову скатку шинели, подобрал под себя ноги, запихнул руки в рукава телогрейки, зевнул сладко, позвал:
— Петрович, а, Петрович?
— Чего тебе? — сонным голосом отозвался Глымов, дремавший рядом.
— Как думаешь, черти на луне водятся?
— Почему на луне? — сонно ответил Глымов. — Они на земле водятся, и первый среди них — это ты…
Леха хихикнул:
— Не, я не черт, Петрович, я — добрый… только воровать люблю… наверное, цыгане у меня в роду были. Вот чего вижу из золота, руки сами тянутся. Головой понимаю, что нехорошо, а руки тянутся… Слышь, Петрович, чего-то комбата до сих пор нету? Чует сердце, не с добром он из дивизии приедет. Чем больше начальник, тем большей подлянки от него жди…
— Ты заткнешься когда-нибудь? — вскинулся Глымов.
— Все, Петрович, все, сплю! — Леха закрыл глаза и действительно сразу заснул.
Твердохлебов сидел в это время в блиндаже комдива и слушал Лыкова.
— Погоны полковника и орден Боевого Красного Знамени, — говорил генерал Лыков. — Это не я тебе говорю, это приказ товарища Рокоссовского. Командарм так и сказал.
— Два полка? — спросил Твердохлебов.
— Пять батальонов пехоты и дивизион противотанковых орудий, — сказал Лыков.
— Не удержимся мы на том берегу, — мотнул головой Твердохлебов. — Погибнем.
— Погибнете, но удержитесь, — поправил его начальник штаба полковник Телятников.
— И сколько надо будет погибать?
— Трое суток, — ответил генерал Лыков. — Через трое суток начнут переправляться основные силы армии.
— Не продержимся. — Твердохлебов прикурил самокрутку от снарядной гильзы, стоявшей прямо на разложенной карте шестиверстке. — Они нас артиллерией с землей смешают. Да на переправе половину побьют. И пушки потопят. А остальное на берегу уничтожат. В первые четыре часа, как высадимся.
— Перед наступлением будет трехчасовая артподготовка. Мощная. Мы первые смешаем у них все с землей.
Твердохлебов долго молчал, раздумывал. Потом сказал упрямо:
— Артподготовка — это, конечно, хорошо. Только там в три эшелона артиллерия стоит… Нет, сметут нас обратно в реку, как хлебные крошки со стола, и к гадалке ходить не надо.
— Помню, ты в атаку батальон через минное поле повел, — возразил Лыков. — И линию обороны захватил. А сколько тогда канючил?
— Половину батальона на том минном поле оставил. — Твердохлебов сильно затянулся.
— Война идет, Твердохлебов, кто тут жизни считает? Немец пол-России захватил, люди жизней своих не жалеют!
— Люди не жалеют — это их святое право, — мрачно отвечал Твердохлебов. — Но мы-то жалеть должны? Люди ведь не спички, чтоб их целыми коробками жечь. Так ведь и солдат вовсе не останется — одни генералы да полковники будут плацдармы захватывать? — И он остро взглянул на Лыкова.
— Ты мне этот свой абстрактный гуманизм тут не проповедуй, — зло проговорил Лыков и взглянул на начальника штаба Телятникова. — Видал, каков?! Ему жалко, а нам не жалко! Ты думаешь, я солдатом не был? В атаку не ходил? Со смертью не целовался? У меня три ранения и контузия, понял, гуманист хренов! Мы с такими гуманистами от немца до Волги пятились!
— Да не потому мы пятились, Илья Григорьевич, сам же прекрасно знаешь! — поморщился Твердохлебов.
— Ты лучше прямо скажи: командовать десантом отказываюсь!
— Ну да, я скажу, а вы меня — под трибунал… — Твердохлебов вновь сильно затянулся, выпустил дым.
— Само собой разумеется, — развел руками Лыков. — А ты думал, по головке погладим? Тебе командарм лично доверие оказал, а ты кочевряжишься! Не в твоем положении, Василь Степаныч, гонор показывать. Ты пока что есть штрафник, то бишь осужденный! Отбывающий наказание! А он, видишь, тут принципы в нос сует! — Лыков вынул из ящика стола запечатанный желтый бумажный конверт, положил его перед Твердохлебовым.
— Что это? — спросил Твердохлебов.
— Приказ. Завтра к тебе пять батальонов штрафников прибывать начнут. Подумай, где их разместишь до наступления. Чтоб с воздуха не видно было. Их разведчики каждый день над нами летают — чтоб не заметили.
— Летают, потому что неладное почуяли, — сказал Твердохлебов.
Полковник Телятников поднялся, протянул для прощания руку:
— Успеха тебе, Василь Степаныч. — Он вдруг обнял Твердохлебова, шепнул на ухо: — На складе десять канистр со спиртом забери. Я распорядился, чтоб выдали. Зарядишь бойцов перед десантом.
— Спасибо, Иван Иваныч, — также шепотом ответил Твердохлебов.
— Чего вы там шепчетесь? — подозрительно спросил Лыков.
— Желаю комбату успеха, — ответил Телятников.
— Послезавтра явишься, и обсудим все мелочи, — сказал Лыков. — Счастливо тебе, комбат.
— Наше счастье луковое, — усмехнулся Твердохлебов. — Близко на него посмотришь — сразу плачешь…