И снова грохнули орудия. Дэйн увидел, как снаряды пробили круглые дыры в стенах храма слева от него, и понял, что вьеты будут стрелять не по определенной цели, а пока не разобьют храм вдребезги.
Пригибаясь к земле, Дэйн побежал обратно к храму, смотря, как взрывы выбивают куски камня из стены и начинают перепахивать внутренний дворик. В ушах стоял дикий грохот, а во рту появился привкус грязи. Он спокойно отстегнул флягу и сделал несколько глотков. Затем положил руку на лоб, вытер испарину и повесил флягу на место, в то время как снаряды крошили древние камни в пыль.
Снова взглянул на часы.
Он выиграл. Дэйн запрокинул голову назад и рассмеялся.
Через секунду, бросившись на землю, он пополз, огибая храм, к заднему двору, где приземлялись вертолеты. Перекатившись на спину и дождавшись минутного затишья, он прокричал:
— Меня кто-нибудь слышит?
Ответило не больше четырех-пяти голосов.
— Я ухожу в лес. Можете следовать моему примеру или оставаться. Каждый сам за себя, — крикнул Дэйн. В ту же секунду две фигуры слева выскочили, как черти из коробки, и ринулись через дворик к лесу. Дэйн задержал дыхание и стал ждать. Выстрелы в бегущих последовали справа. Дэйн моментально вскочил на ноги и побежал под углом к той тропе, которую выбрали те двое, забирая все больше и больше влево. Он услышал жужжание возле головы, длинный, чистый звук рикошета, и снова артиллерийский огонь, сопровождаемый грохотом рушащегося здания. Даже не оглядываясь, Дэйн понял, что здание храма разбито вдребезги.
Слева показалась высотка, и он побежал прямо к ней, но тут из кустов поднялось двое вьетнамцев. Они открыли огонь.
Дэйн почувствовал, как что-то ударило его в грудь, — ощущение было таким, словно его разрывали на части, — а затем безобразную дикую боль. Он лежал на спине, уставясь в небо, не выпуская винтовки из рук. Услышал, как вьетнамцы беспечно подходят к нему. С усилием, едва не выбившим его из сознания, он перекатился на бок и, прежде, чем даже успел сообразить, куда стреляет, выпустил почти всю обойму. Вьеты рухнули на землю.
Дэйн встал на колени и оперся на руки, затем откинулся назад и взглянул на рубашку. Она, и так пропитанная грязью и потом, быстро темнела. Почувствовав удивительную онемелость, Дэйн понял, что на ноги ему не подняться. Продев руку сквозь ремень карабина, он стал двигаться, оставаясь на четвереньках, стараясь добраться до высотки. Почему ему не подняться на ноги? И почему болит не так страшно, как должно было бы? Ничего… ничего, кроме отсутствия какого бы то ни было страха, боли — никаких ощущений, словно бы его грудь находилась где-то в другом месте.
Уайя-юнутци полусидел-полулежал, опершись на грязный бережок извивающегося ручейка, протекавшего возле леса. Он посмотрел на потрескавшуюся грязь и только тогда понял, что никакого ручья здесь не протекает, — сейчас сухой сезон. В короткие мгновения прояснения он слышал, как артиллерия все еще продолжает разрывать на части старый храм, но слышал и звонкий голосок маленькой птички, радовавшейся солнечному дню и свету.
Поначалу боль накатила такой кошмарной волной, что ему пришлось запрокинуть голову назад, сжать зубы и зажмуриться, чтобы только не заорать. Потом она утихла, но вскоре вернулась. И так продолжалось вновь и вновь. Через какое-то время промежутки между накатывающейся болью начали удлиняться, и в один из них перед ним появилась Старлайт с нежной улыбкой и успокоением столь неуловимым, что он едва смог его почувствовать. Уайя снова был маленьким в хижине, и бледная зимняя луна поднималась над вершиной холма, а в щели между незаконопаченными бревнами врывался ветер. А Старлайт пришла затем, чтобы согреть его и прогнать прочь дурные предчувствия предутренних часов.
Затем появилась Сара: свежая, как весеннее утро, со светящимися от солнечного света волосами, с полураскрытыми губами и глазами, полными обещаний. Она встала рядом с ним на колени и, пригнувшись к самому его уху, стала говорить о любви и о том, чтобы он не обращал внимания на боль.
Но она все равно накатила, и Дэйн выгнулся, мгновенно покрывшись потом, выжигающим широко распахнутые глаза. Затем он, видимо, уснул, потому что проснувшись, почувствовал себя легче, а в небе сияли звезды — словно холодные кристаллы, безумно красивые и чистые.
Он почувствовал чье-то присутствие, и сердце его сжалось.
Таводи.
Старик, как всегда подтянутый и стройный, двигался с легким изяществом, без усилий ставя один мокасин перед другим, — глаза его, изумительно молодые и сияющие, посверкивали из-под вороньей налобной повязки. Дед подошел неслышно, как ветерок, и протянул Уайе руку. Уайя. потянулся к ней. Внезапно он почувствовал себя свободным и сильным и от ощущения теплоты и силы, исходящей из руки Таводи, расхохотался.
Дед поднял Дэйна на ноги и указал вперед.
Уайя увидел у горизонта волков, которые быстро приближались, ноги сливались в единый веер, а морды кивали в такт ритму смертельной и красивейшей в мире погони. Волки были разных цветов, размеров и возраста, но бежали единой стаей, и, когда они подбежали ближе, Уайя почувствовал ветер, поднявшийся от их гонки, и в ночи прозвучал их торжествующий и дикий вой.
Эта песня пронзила ему сердце и, отделившись от самого себя, Уайя побежал с ними, приноравливаясь к шагу, проплывая через ночь и радостно поднимаясь над верхушками деревьев. Когда они вошли в небо, он ощутил величайшую экзальтацию, и песнь его слилась с другими и отдалась эхом от холодных, словно лед, звезд.