Следовательно, если бы папаша Каде решился пойти на временную жертву, чтобы оставить Консьянса рядом с собой, такая жертва быстро окупилась бы благодаря способностям юноши в работах по вспашке и боронованию.
Обдумав все это и услышав ночью беспрерывный плач Мадлен, папаша Каде на следующее утро поднялся пораньше и, едва ли не опередив даже Консьянса и Мариетту, которые, будучи до конца верны своим привычкам, отправились в Виллер-Котре вместе с Бернаром, вывел из стойла Пьерро, закрепил седло на его спине и сам тоже уехал в город — так в Арамоне торжественно именовали Виллер-Котре.
Спрашивается, что же собирался там делать папаша Каде и что собирался делать Бастьен в Суасоне?
Об этом-то мы и расскажем в следующей главе.
XII
О ТОМ, ЧТО ПРЕДПРИНЯЛ ПАПАША КАДЕ В ВИЛЛЕР-КОТРЕ
Хотя папаша Каде выехал после Бастьена, он проделал более короткий путь и, следовательно, возвратится первым, что и позволяет нам сначала последовать за ним и описать то, что он едва ли не тайком собирался сделать в Виллер-Котре.
Папаша Каде и Пьерро добрались туда ранним утром; они вступили в город по Церковной улице, спустились до главной площади, вышли на Суасонскую улицу и остановились на углу, слева от проулка Плё.
Оба, хозяин и его осел, подошли к двери нотариальной конторы метра Ниге.
Папаша Каде, сидевший на осле чисто по-женски, боком, как это всегда делают наши старые крестьяне в Пикардии, убежденные в том, что уж кто-кто, а женщины всегда найдут лучший способ сидеть на осле, — так вот, папаша Каде соскользнул на землю, привязал Пьерро к ставне метра Ниге и постучал в дверь.
Открыла ее г-жа Ниге; она узнала старика:
— Боже мой, папаша Каде, что вы здесь делаете в такую рань? Неужели вы вчера допустили ошибку в ваших расчетах? Уж не дали ли вы моему мужу один экю сверх положенного?
— Нет, госпожа Ниге, нет, — отвечал старик, — со мной такого никогда не случалось: дать одним экю меньше или одним экю больше; я всегда пересчитываю деньги — это вовсе не лишняя предосторожность, ведь в первый раз можно ошибиться; нет, я пришел не ради этого, я пришел поговорить по делу с господином Ниге.
— Значит, дело это срочное, если вы приходите в половине восьмого утра?
— Крайне срочное, госпожа Ниге. Так что, прошу вас, позвольте мне войти в контору.
— Но в конторе, дорогой мой господин Каде, нет еще никого, даже мальчишки-рассыльного.
— К рассыльному у меня нет никакого дела, добрая моя госпожа; у меня дело к господину Ниге.
— Но печка еще не растоплена, и вы замерзнете.
— Я никогда не мерзну.
— А почему бы вам не прийти сюда в то время, когда господин Ниге просыпается?
— Ах, вот как! Сейчас объясню, госпожа Ниге. Ведь Мариетта доставляет вам молоко, не так ли?
— Да, Мариетта… очаровательная девушка.
— Думаю, она приносит вам молоко на пару с Консьянсом?
— Да, с вашим внуком… славный паренек. Жаль только…
Госпожа Ниге запнулась, побоявшись обидеть папашу Каде.
— … жаль только, — продолжил тот, — что он несчастный идиот, не так ли, госпожа Ниге?
— Право же, папаша Каде, не я первая говорю вам об этом, не так ли?
— Конечно, не вы первая. Так вот, госпожа Ниге, я не хочу, чтобы Консьянс меня увидел.
— Ах, вот оно что!
— Именно так.
— А ведь Пьерро стоит у двери… Консьянс сразу же узнает его.
— Вы правы! А нет ли у вас двора, который выходил бы в проулок Плё?
— Есть.
— Так давайте отведем туда Пьерро, запрем за ним калитку, и Консьянс его не увидит.
— Хорошо, я пойду разбужу господина Ниге, а вы возьмите Пьерро за поводок, сверните в проулок, калитку во двор вы найдете открытой, а со двора я введу вас в контору.
— Договорились, госпожа Ниге, договорились.
И папаша Каде, ведя Пьерро на поводке, свернул в проулок и вошел во двор, калитка которого действительно была открыта; оттуда его привели в контору, где он увидел г-на Ниге, облаченного в домашний халат из бумазеи, в хлопчатобумажном колпаке с ленточкой в стиле Помпадур и в домашних туфлях, расшитых г-жой Ниге лет двадцать — двадцать пять тому назад.
Поскольку нижнее белье было сокрыто от взора, не будем и пытаться живописать его.
Господин Ниге, в отличие от людей, просыпающихся в раздраженном состоянии, всегда оставался в добром расположении духа, когда жена его будила, ведь он отлично знал свою супругу и понимал, что по пустякам она будить не станет.
Нотариус встретил утреннего визитера весьма приветливо.
— А, так это вы, папаша Каде! — радостно воскликнул он. — Присаживайтесь и побеседуем.
— Господин Ниге и компания, имею честь вас приветствовать, — произнес папаша Каде.
Господин Ниге даже не поглядел вокруг себя, чтобы узнать, к какой это компании обращается папаша Каде: такова была его манера приветствовать, будь перед ним хоть один-единственный человек или действительно целая компания.
Старик считал это более любезным, чем просто сказать «сударь».
— Присаживайтесь, присаживайтесь.
— О, благодарю вас, господин Ниге, я не устал.
И папаша Каде сел, выполнив свой обряд вежливости.
— Ну что же, папаша Каде, — сказал г-н Ниге, когда его клиент уселся, — итак, вы здесь, в Виллер-Котре.
— Боже мой, да, метр Ниге.
— По делу?
— Да, по делу.
И папаша Каде громко вздохнул.
— А, вот что! — воскликнул, смеясь, метр Ниге. — Уж не желаем ли мы купить всю территорию Ларньи?
Папаша Каде печально склонил голову набок:
— О нет, метр Ниге, напротив.
— Вы вознамерились что-то продать?
— Быть может, я буду вынужден это сделать; однако мне не хотелось бы продавать… о нет, не хотелось бы мне продавать!
— В таком случае что же вам нужно? — спросил нотариус, не понимая, зачем пришел к нему старик.
— Я же сказал, метр Ниге, что… вы ведь знаете, не правда ли, что вчера прошла жеребьевка?
— Да, и даже знаю, что ваш бедный Консьянс вытянул несчастливый номер.
— Это так, метр Ниге.
— И это весьма меня огорчает, уверяю вас.
— Вы очень добры, метр Ниге и компания, — сказал папаша Каде, — да, ему не повезло, бедному мальчику.
— По слухам, номер девятнадцать?
— Да, номер девятнадцать… В тот день, когда объявили жеребьевку, я говорил: «Ей-Богу, дал бы сотню экю, лишь бы только Консьянс вытянул счастливый номер!»
— Ах, так вы это говорили, папаша Каде?
— Да, честное слово, я сказал это, поэтому, когда вчера ему не повезло, надо вам признаться, мне это причинило такую боль, что я сказал: «Тысяча чертей! Я дал бы пять сотен франков ради того, чтобы мальчику повезло!»
— Черт! Вы так сильно любите своего внука?
— Я очень его люблю, это так, метр Ниге, — ах, я все же очень его люблю!
— Несмотря на то, что…
Метр Ниге, осознав, что он начал фразу, вероятно, неприятную для папаши Каде, остановился, но старик спокойно закончил фразу, оборванную нотариусом:
— Несмотря на то что он идиот?.. Да, метр Ниге.
— Это очень хорошо с вашей стороны, папаша Каде.
— Не знаю, хорошо ли это, но это так. Тогда вот в чем суть, метр Ниге: порядочный человек держит клятву, даже если он дал ее самому себе. Сегодня я поднялся спозаранку и сказал себе: «Сяду-ка я на Пьерро и поеду к метру Ниге». И вот я здесь!
— И что дальше? — осведомился нотариус, который все больше раздражался, не понимая, чего от него хочет старик.
— Что дальше?.. А вот что, метр Ниге: я сказал, что дал бы пятьсот франков, лишь бы Консьянс не уезжал.
— Хорошо! И что дальше? — с нарастающим нетерпением повторил метр Ниге.
— Ну что ж, — по-прежнему флегматично ответил папаша Каде, — я готов отдать их, вот что.
Метр Ниге начал понимать:
— A-а! Значит, вы хотели бы, чтобы Консьянс не уезжал.
— Я дал бы за это пятьсот франков.
— Ах, черт, я понимаю, бедный мой папаша Каде, но, видите ли, пятисот франков совсем недостаточно.