* * *
Как до Колумба, в хижинах ютится
В Колумбии больная беднота,
Но этот город все-таки столица,
И кажется, богата Богота.
Доколумбийских глиняных горшков
Я не купил, на лучшее надеясь.
В Музее Золота мы загляделись
На золотых сияющих божков.
Мы жертвы тем божкам не принесли,
Мы им не поклонились до земли.
Зачем? Они врагов не отразили,
Не вознеслись ни в славе и ни в силе.
Я думал не о них, а об умельце,
О том, кто сделал золотое тельце
С таким искусством. Никаких имен
Не сохранилось (да у тех племен
И письменности не было). И странно
Подумать нам о тени безымянной.
Ты тоже мастер золотых изделий —
Из чувств и рифм, звучаний и видений,
И письменность у нас. Но имена
Не знает наши наша же страна.
Не споря о бессмертии с божками,
Мы балуемся русскими стишками.
* * *
Шел, укрывался – неделями.
Первые ночи – без сна.
Чуть начиналась весна
Сразу за темными елями.
И за лесами-туманами
Серые стлались дымки.
Чудились где-то свистки,
Люди с лиловыми ранами.
Эх, помирать-то не хочется!
Есть еще дома дела.
Лунная ночка смугла,
Ночь — как цыганка-пророчица.
В доме казенном тревожатся:
Дальней дорогой иду. Эх!
На таком холоду
Морщится лунная рожица.
Холод-то, может, во мне?
Плакаться — дело ненужное.
До моря теплого, южного
Я доберусь по весне.
* * *
Колючая проволока сплетена
Из мертвых ласточек. Но
Телефонным проводом станет она
С голосами в ней — и на ней:
Все ласточки оживут.
Ну а если тюрьма, стена, —
То заключенный нарисует дверь на стене
И выйдет через нее.
И его, не правда ли, не убьют,
Хоть и будет стрелять солдат?
(Потому что из винтовки не пули, а –
Жаворонки полетят?)
И время, как морская волна,
Спокойно пойдет назад
И смоет боль, и ночи без сна,
И даже годы обид?
И если, не правда ли, убьют — подожди, –
То потому, что суждено опять
Солнечному сплетению в его груди
Солнечным сиянием стать?
* * *
Сумма углов, не помню чего,
Равняется двум прямым.
Но с двумя прямыми – что делать? Во!
Бим-бом, бам-бам, бим-бим!
Параллельные линии сойдутся не ра-
ньше, чем в бесконечности. Да?!
Мне не к спеху, конечно, тра-ра, тра-ра,
И я могу подожда…
Одно пространство не могут зараз
Два тела, хи-хи, занять.
Прекрасно: в гробу мне мешал бы другой,
Беспокоил, толкая ногой.
* * *
Соседи суетливые твои –
Они искусственные муравьи:
Все тащат, тянут, бегают, несут
Житейский груз (а как же Страшный Суд?).
С одним шагает девяносто лет
Осклабленный искусственный скелет.
На блюде шестьдесят четвертый год
Искусственную челюсть он несет.
А муравей спешит — он деловит,
К нему бежит искусственный термит:
Ему привез инопланетный гость
Берцовую (естественную) кость.
* * *
Остаток лунной пилюли
Липнет к небу и к нёбу.
Прозрачный призрак на стуле
Похож на большую амёбу.
Какая томная гнилость
В мутном воздухе ночи!
Мы знаем, что-то случилось
И с нами, и с миром, и с прочим.
Две крысы юрко шмыгнули.
В общем, жить неохота.
Совсем как с лунной пилюли,
Сошла со всего позолота.
Мы что-то поняли в жизни —
Скверный намек прозрачный.
…А призрак (на стуле) — признак
Довольно тревожный, признаться.
* * *
Гомункулус по имени Попутчикус
В родной Европе (и в реторте) жил, как
вздумалось,
Договорил, когда впадал в задумчивость:
«Когда передовое человечество
От предрассудков Запада излечится,
То в коллектив включившаяся клеточка…»
«Ну что тебе, Попутчик-Глупчик, снится-
бредится?» —
Спросила вдруг Большущая Медведица
И увезла его к себе — проветриться.
Иона из кита, я слышал, выбрался
(И кролик проглотил удава в Виннице);
Попутчикус в Медведице-гостинице
Писал стихи — хореем и кириллицей.
Над белым холодом и гололедицей
Был мир другой, другой Большой Медведицы.
* * *
В парке, возле идола безликого,
Милая сидела молодежь,
И один сказал: раз цель – великая,
То сегодня жалость – это ложь!
И на мой вопрос они ответили,
Что жалеть несчастных – ерунда,
Потому что в будущем столетии
Люди будут счастливы – всегда.
Подле них слепой старик в колясочке
Продавал лиловую сирень
(А в лазури, чуть синея, ласточки
Золотой пронизывали день).
Я надеялся, что он излечится,
Свет увидит солнечного дня.
Будущее счастье человечества
Мало беспокоило меня.